Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Не паясничайте. У вас горстка кораблей, у меня — втрое больше. Отведите дивизию, и я гарантирую экипажам жизнь, а вам — трибунал вместо некролога. Погоны контр-адмирала выдали вам авансом, Зимина, но я не сторонник того, чтобы за чужие кадровые ошибки расплачивались космоматросы.

— Щедро. — В её голосе что-то шевельнулось, и это была не благодарность. — Только вы перепутали, кто здесь кому диктует условия. Это не у вас ли за спиной шесть перечёркнутых отметок на карте. Простите, ошиблась. Именно у вас.

— Вы говорите с гвардией империи!

— Гвардию делают не золочёные борта и двуглавые орлы, Суровцев. Гвардию делает то, за что она умирает. Ваши люди сегодня умирают за вашу карьеру и за первого министра Грауса. А это уже не гвардия. Это свита прихвостней.

Суровцев открыл рот для ответа и обнаружил, что отвечать нечем. Заготовленные формулы — про присягу, про приказ, про высшие интересы Империи — разом зазвучали в его голове голосом штабного адъютанта, зачитывающего чужой текст. С женщиной, которая только что разменяла шесть его крейсеров на ноль своих, следовало говорить фактами. Факты сегодня работали на неё.

На флагманском мостике «Новороссийска» стало очень тихо. Офицеры смотрели куда угодно, только не на командующего, и эта старательная слепота была красноречивее любых слов.

— Ближний бой, — сказал Суровцев, оборвав канал. — Всем вымпелам: сближение, свалка, таран. В упор она группами стрелять не сможет.

В этом он был прав, и контр-адмирал Зимина поняла это раньше, чем золотые крейсеры набрали разгон. Сосредоточенный огонь — оружие дистанции: ему нужны строй, расчёт и время, а свалка отнимает и первое, и второе, и третье.

На мостике «Елизаветы Первой» она дважды коротко стукнула ногтем по краю тактического стола — её личный метроном на все случаи катастроф — и отдала последний приказ, который ещё имел смысл:

— Дивизии сомкнуться вокруг флагмана. Огонь по готовности, цель — ближайший противник. Держаться.

Дальше начиналась не тактика. Дальше начиналась драка.

Вал гвардейских кораблей докатился и сшибся с её строем. Пространство, ещё час назад расчерченное аккуратными трассами залпов, превратилось в карусель из брони, огня и обломков: корабли таранили, промахивались, цеплялись бортами, расходились и били в упор — с дистанций, на которых промахнуться было труднее, чем попасть.

Эфир превратился в сплошной хрип:

— Семён, у тебя двое на корме! Уходи под форт, под форт уходи!

— Не могу правый борт вскрыт, маршевые в хлам

— «Каспийск», прими его на скулу, машинное не подставляй!

— Да куда ж ты, зараза золочёная

— Держать строй!

— Какой строй⁈ Тут мясорубка, а не строй!

Гвардейский крейсер на полном ходу вломился в борт концевого корабля Зиминой — тот хрустнул, переломился в районе ангарной палубы и пошёл юзом, разбрасывая спасательные капсулы. Следующий таран пришёлся вскользь: два корпуса проскрежетали друг по другу, обдирая орудийные башни, как кору с бревна. Командиры дивизии Зиминой отвечали тем же — один из «золотых», уходя от встречного залпа, напоролся на таран её линкора и осел внутрь собственного корпуса, — но размен был безнадёжным. На каждый её вымпел приходилось по два, а то и по три корабля противника, и каждый удар, который её дивизия наносила, она получала обратно двойным весом.

Одному из её вымпелов удалось то, что в учебниках деликатно называют разменом с превышением. Зажатый с двух бортов, теряя атмосферу из вскрытых отсеков, он довернул на ближайшего противника и вошёл ему точно в орудийную палубу. Оба корабля сцепились намертво и закружились единым куском искорёженного металла, огрызаясь уцелевшими башнями во все стороны сразу. Эфир на секунду захлебнулся, а затем выдал такое, что связисты обеих эскадр синхронно потянулись к регуляторам громкости.

«Елизавета» вздрогнула всем корпусом — касательный удар в кормовую четверть. Настасья Николаевна удержалась за поручень, выпрямилась и снова стукнула ногтем по столу: раз, два.

— Доклад по дивизии.

— Четыре вымпела без хода. Ещё три потеряли половину орудий. Борьба за живучесть идёт на шести уже на семи бортах.

Цифры не оставляли места ни надежде, ни даже приличному самообману. Её дивизия сделала всё, что могла, и заметно больше того, что была должна. Теперь она умирала — медленно, упрямо и в правильном порядке: сначала ход, потом орудия, потом всё остальное.

— Группе прикрытия: снимать экипажи с обездвиженных бортов, — распорядилась Зимина, и ноготь ещё раз дважды коснулся стола. — Мы дали этот бой так, что его будут разбирать на лекциях. Теперь наша задача скромнее, господа: дожить до того, чтобы было кому сидеть в той аудитории.

Суровцев слышал те же цифры, только со знаком плюс, и впервые за последний час происходящее ему снова нравилось. Свалка сделала своё дело: противник ещё огрызался, но уже не воевал. Он окинул взглядом тактическую карту, где зелёные отметки одна за другой теряли скорость, и нашёл среди них главную — «Елизавету Первую», с ободранной кормой и просевшими полями, в каких-то тридцати сотнях километров.

— Курс на флагман противника, — сказал он, оглаживая перчаткой поручень. — У нас с контр-адмиралом Зиминой остался незакрытый разговор о том, что такое гвардия.

«Новороссийск» двинулся сквозь свалку, раздвигая её, как ледокол раздвигает крошево льда. И именно в эту минуту офицер связи произнёс фразу, от которой у Валерина Николаевича заранее заныли зубы:

— Господин вице-адмирал экстренный доклад из тыловой зоны. Конвой Танкеры и суда-генераторы захвачены противником.

Пауза вышла длинной.

— Повторите.

— Все двенадцать судов. Управление перехвачено, суда удерживают позицию под чужим контролем. Захват выполнили линкор «Афина» и номерной крейсер «2525-й».

— Этого не может быть. — Суровцев произнёс это ровно, и его спокойствие было хуже крика. — Я же приказал Сухомлинову перехватить «Афину». У него тридцать вымпелов под рукой. Где они?

— Корабли капитана первого ранга Сухомлинова сектор боя не покидали, господин вице-адмирал. Все до единого стоят напротив эскадры Хромцовой. С момента вашего приказа ни один не сдвинулся с места. «Афине» и «2525-му» никто не препятствовал.

Суровцев медленно стянул перчатку и так же медленно смял её в кулаке. Картина складывалась издевательски полная: за бортом догорала лучшая половина его гвардейской «золотой» эскадры, в тылу человек с одним линкором и одним крейсером держал за горло всё топливо его армады, а тридцать вымпелов Сухомлинова простояли решающий час сражения, заворожённо любуясь на полумёртвые корабли Агриппины Хромцовой.

Сухомлинов. Каперанг, получивший дивизию после ареста Должинкова, — назначение, которое Суровцев сам считал временным и потому безопасным. Как выяснилось, безопасным оно оказалось в первую очередь для противника.

— Господин адмирал, — офицер связи