Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников
На рубеже в тысячу километров выяснилось, чем именно он собирался платить.
Крейсеры дали залп гиперракетами — слитно, всей линией, одним движением. Целили не в орудийные палубы. Целили в трансляторы защитных полей, и залпы ложились чисто: по всей дуге обороны трансляторы выгорали один за другим, оставляя форты голыми. Вместе с фортами без прикрытия осталась и дивизия Зиминой, до этой минуты стоявшая под их общим зонтиком. Собственных полей Суровцеву хватило ровно на то, чтобы преодолеть простреливаемую дистанцию: к рубежу его корабли вышли почти обнажёнными, но вышли.
Ещё перед навалом Суровцева на этот случай у Настасьи Николаевны был заготовлен приказ: сближение и таранная атака. Приказ стоял в боевом планшете первым в списке, и все десять командиров её дивизии знали его наизусть. Таран — оружие обречённых, и готовила его Зимина без иллюзий. Но теперь на тактическом столе горели совсем другие цифры. Поля противника: три процента. Два. Ноль.
Зимина медленно разжала пальцы, сняла ладонь с поручня и выпрямилась.
— Таран отменяю, — голос у неё был негромкий, почти домашний; от такого голоса на мостиках вытягиваются лучше, чем от командирского рыка. — У противника нет полей. Таранить корабль, который можно расстрелять, — расточительство. Дивизии разделиться на две ударные группы согласно боевому расписанию. Каждая группа сосредотачивает огонь на одной цели. На одной, господа. К следующей переходим после уничтожения предыдущей. Начали.
Одиннадцать её вымпелов перестроились в две группы, и дальше пошла не битва — пошёл конвейер. Пять-шесть кораблей, бьющих в одну точку, первым же слитным залпом обнуляли остатки поля выбранного крейсера; следующие две-три минуты сосредоточенного огня превращали корабль без защиты в то, во что корабль без защиты превращается всегда. Первый «золотой» крейсер лопнул по шву реакторного отсека и разошёлся веером обломков. Второй потерял ход вместе с управлением и вывалился из строя слепой, глухой глыбой. Третий продержался дольше всех — почти четыре минуты — и погас. Четвёртый и пятый попытались выйти из-под сосредоточенного огня разворотом — и подставили под залпы корму, самое нежное место любого боевого корабля. Шестой просто перестал отвечать на запросы собственного флагмана.
Суровцев отвечал, и отвечал зло: его крейсеры били по фортам, по «Елизавете», по всему, что попадало в прицелы. Но огонь, размазанный по полусотне целей, проигрывал огню, собранному в кулак, — проигрывал сухо, неумолимо, каждую минуту. К исходу первого получаса ближнего боя шесть вымпелов его прославленной гвардейской эскадры были уничтожены или выведены из строя.
За этой методичной, машинной работой я и наблюдал со своего мостика — стоя с захваченным конвоем танкеров на безопасном расстоянии. Тактическая карта бесстрастно перечёркивала и гасила отметки золотых крейсеров одну за другой, и в каждом перечёркивании читался один и тот же почерк: ни лишнего манёвра, ни лишнего залпа, ни грамма азарта.
— Умница, Настасья Николаевна, — сказал я вслух, не сдержав улыбки, и Жила за моей спиной тактично притворился глухим.
Похоже, я окончательно и безнадёжно без ума от этой миниатюрной брюнетки.
Глава 4
Таран получился образцовым.
«Новороссийск» ударил форт в тыльную полусферу — туда, где у крепости не имелось ни орудия, ни брони, рассчитанной на подобное хамство, — смял антенные фермы, довернул корпус и отошёл, оставив за кормой медленно расползающееся облако огня и рваного металла. Вице-адмирал Суровцев наблюдал за агонией с флагманского мостика и испытывал чувство, которое сам определял как профессиональное удовлетворение. Любой посторонний определил бы его короче и обиднее.
— Отметить в журнале, — произнёс он, оглаживая перчаткой поручень командирского кресла. — Форт уничтожен таранным ударом флагмана. Потерь нет.
Потерь и не могло быть — в этом заключалась вся прелесть манёвра. Гуляй-город, полсотни крепостей, сцепленных магнитными тросами в единый оборонительный контур, был страшен ровно с одной стороны: с фронта. Туда, навстречу атакующим, смотрело единственное стационарное орудие каждого форта; туда была развёрнута основная броня; там стояла стена заградительного огня, о которую его эскадра едва не обожглась при сближении. Но разворачиваться вслед за противником эта конструкция, похоже, не собиралась. Контур есть контур, трос есть трос: стоило кораблям Суровцева облететь построение и зайти ему за спину, как полсотни грозных орудий превратились в полсотни памятников самим себе. Они продолжали честно целиться туда, откуда никто больше не собирался приходить.
— Всем кораблям: работать по фортам с тыльных ракурсов, — распорядился Суровцев. — Без спешки, господа. Крепости никуда не убегут. Крепости вообще никогда никуда не убегают, в этом их главный конструктивный недостаток.
Эскадра работала. Форты вспыхивали один за другим, как лампы в коридоре, который обесточивают на ночь, и Суровцев позволил себе несколько минут чистого, ничем не омрачённого торжества. План, который за глаза называли авантюрой, на глазах превращался в хрестоматию.
Валерин Николаевич любил хрестоматии. Ещё кадетом он подчёркивал в них карандашом фамилии командующих и прикидывал, сколько страниц однажды достанется ему самому. Сегодняшняя операция тянула на отдельную главу, и финал этой главы, как ему казалось, уже дописывал себя сам.
Потом начались доклады.
— Господин вице-адмирал, потерян крейсер второго дивизиона. Сосредоточенный огонь с направления «Елизаветы Первой».
— Господин вице-адмирал, ещё один. Тем же способом.
— Господин вице-адмирал
— Я слышал, — прервал доклады операторов, Суровцев.
Он развернулся к тактической карте, и торжество слезло с его лица, как позолота с дешёвого багета. Дивизия Настасьи Зиминой значилась в его расчётах сноской, примечанием мелким шрифтом: буквально несколько вымпелов, обречённых на отчаянную и героическую гибель. Так это было задумано, так это было просчитано, и Настасья Николаевна обязана была уже пятнадцать минут как красиво умереть. Вместо этого сноска её отряда ела его эскадру по кораблю за раз.
— Прекратить огонь по фортам, — голос Суровцева стал тише, и никому на мостике от этого не сделалось спокойнее. — Всем дивизионам сплотить строй. Идём на семнадцатую «линейную».
— Форты недобиты, господин адмирал, — осторожно заметил старпом.
— Недобитый форт никуда не денется. — Суровцев уже смотрел на одиннадцать зелёных отметок, стянувшихся у дуги обороны. — А вот недобитый контр-адмирал, как выяснилось, имеет свойство дорого стоить. Соедините меня с «Елизаветой Первой».
Связь дали через полминуты.
— Настасья Николаевна, — начал Суровцев тоном, каким разговаривают с талантливыми, но заигравшимися детьми. — Вы расстреливаете гвардию Российской Империи. Мне казалось, в академии вас учили другому.
— Меня учили защищать крепости Его Величества, — голос