Дорога Ведьм - Кейт Эллиот

Он рассмеялся с явным удовольствием.

— Я бы никогда не стал приписывать себе такую добродетель. Я не настолько глуп и не настолько тщеславен. Хотя не все из тех, кто когда-то знал меня, согласились бы с этим!

Она вздрогнула, потому что люди, которые могли посмеяться над собой, были ее слабостью; она слишком быстро доверяла им и слишком дорого за это платила. Не в этом ли опасность призраков? Они были привлекательны именно потому, что не были живыми, и все же окутывали своих жертв своим вкрадчивым присутствием, зная, куда нанести удар, в то место, где сердце наиболее уязвимо.

Что, если по какой-то неведомой ей магии, призрак стал живым, как понимали слово живой она и все те, кто ходил по земле? Когда она подумала о голове зверя, которую нянчила в руках статуя, она спросила себя, был ли он вообще человеком.

Она потерла зудящее предплечье, осознав, что сделала это, и приготовилась к тому, что он скажет дальше, он, который видел слишком много.

— Я не знаю эту Империю Спокойствия. Спокойствия. Ха! Такое утверждение намеренно вводит в заблуждение. Или, возможно, это действует как мягкая угроза. Правители любят говорить так, чтобы их власть казалась безобидной.

Она улыбнулась в знак согласия, поймала себя на том, что делает это, и поняла, что призрак гораздо опаснее, чем казалось на первый взгляд. Но он не был сосредоточен на ней, не как на добыче. У нее сложилось впечатление, что он обсуждал ситуацию, пытаясь разобраться в ней, как человек, очнувшийся от глубокого сна и пытающийся вспомнить, где он находится и как сюда попал.

— Кровавые Волки. Морские Волки. Настоящий пир врагов! Радость воинам, которые смело бросаются в погоню! Что касается остального, то каждый храм — это сердце, а каждое сердце — храм, так что, возможно, помощница-курьер, ты намеренно говоришь загадками, чтобы сбить меня с толку.

— Вовсе нет! — возразила она слишком поспешно.

Внезапно он поднял руку, призывая к тишине. Он отступил на шаг, вздернул подбородок и прищурился, прислушиваясь.

Копье ужаса пронзило ее грудь. Элен затаила дыхание и тоже прислушалась.

Постепенно тающий звон колокола вылился наружу, становясь все более неровным по краям, пока она не услышала, словно с невероятного расстояния, шум, который мог быть шипением поднимающегося пара или, возможно, грохотом шторма, дующего из-за горизонта.

— Я слышу эхо Зыбкого Прилива и Глухого Ветра, — хрипло сказал он. — Как и опасались старейшины. Это действительно дурное предзнаменование. Я должен исследовать, что это значит.

— И что это значит?

Он изучил стены, словно надеялся найти способ разорвать магическую цепь, удерживавшую его на мысу. Затем он перевел на нее глаза, похожие на темные омуты, слишком глубокие, чтобы в них можно было проникнуть.

Его голос стал тяжелым, звучным, как приказ, ожидающий исполнения:

— Я взываю к закону перехода.

— Я не знаю, что это за закон перехода.

— Может ли быть так, что мы пожертвовали собой с самыми лучшими намерениями, а теперь потерпели неудачу, потому что никто не помнит? — Он поднес руку к глазам, словно от боли, до которой не мог дотянуться, и, хотя она знала, что лучше не доверять призраку, этот жест вызвал у нее желание помочь ему.

— Что такое закон прохода? — мягко спросила она.

Он опустил руку, чтобы внимательно рассмотреть ее. Не было ли в тени его глаз чего-то магического? Опасное очарование его присутствия?

— Чтобы выяснить, что это значит, мне нужно отправиться на север. И все же я больше не могу ходить по миру таким, какой я есть, лишенный тела, которое у меня когда-то было.

— И вот я здесь, направляюсь на юг, — парировала она, потому что так оно и было: заманчивая и смертельно опасная просьба призрака. Она поспешно добавила: — Меня ждут люди.

— Тогда позволь мне взять на время юношу, который спит рядом с тобой.

В ее сердце промелькнула боль. Она была права, что не доверяла никакому призраку, даже на столь короткое время. И все же, как ни странно, это все еще слегка ранило.

Он продолжал мягко, ободряюще.

— Тебе нужно только разбудить его, чтобы я мог спросить. Я даю слово чести, что верну юношу целым и невредимым, когда закончу свое расследование, в соответствии с законом перехода.

Она в ярости рявкнула:

— Нет! Ты не можешь заполучить его!

Его улыбка была насмешливой.

— На самом деле это зависит не от тебя, верно? Выбор за ним. Но я полагаю, что именно поэтому ты дала ему наркотик, чтобы принять решение за него. Я понимаю твое стремление защитить тех, кого мы любим, когда мы больше ничего не можем сделать перед лицом неумолимого мира. Лучше бы ты помогла мне…

— Нет!

— …и все же не бойся, свирепая. Луна попала в сеть, и я больше не могу показывать себя. Да будет так.

Слабый звон стих. Вслед за ним в воздухе повеяло ароматом розового масла, таким сильным, что у Элен защипало в глазах. Она моргнула. Запах исчез.

Призрак пропал.

Она стояла одна на дорожке в свете луны, Кем дремал рядом с ней.

Хотя Элен и не заметила, как пролетело время, луна уже полностью вскарабкалась на небо, приближаясь к зениту. Лунный свет проникал сквозь кружевные переходы, соединяющие башни. Были ли переходы «сетью», о которой упоминал призрак? По какой-то причине кружево, сквозь которое теперь просачивался лунный свет, рассеяло магию, позволявшую призраку проникнуть во двор. Она посмотрела на свои трясущиеся руки и поняла, что совершенно потеряла равновесие, у нее почти кружилась голова. Было страшно подумать, не теряет ли она свою твердость и ловкость, которые позволяли ей справляться с любыми трудностями, которые бросала в нее жизнь.

Но она привела Кема сюда не просто так, и была чертовски уверена, что не позволит никакому призраку вывести ее из равновесия. У них было ровно столько времени, сколько требовалось луне, чтобы подняться над переходами.

Она толкнула Кема локтем и потрясла его за плечо. Он сел с громким фырканьем, заставившим ее вздрогнуть, а затем рассмеяться от волнения. Он всегда просыпался настороженным и собранным — полезная черта характера. Но потом, с ужасом, она спросила себя, не смог ли призрак все-таки проникнуть внутрь Кема, не смог ли пересечь дорожку из святокамня и проскользнуть в его спящее тело.

Взгляд юноши устремился вверх, туда, где луна поднялась достаточно высоко, чтобы появиться в ореоле, образованном дорожками.