Разрушитель - Мария Токарева

И Митрию приходилось смотреть: его голову фиксировали черные линии. Картины сменялись, но оставались неизменно страшными.

Он видел мать, закрывающую собой дитя от когтистой лапы рогатой твари. И видел, как ее взгляд, полный отчаяния, темнел, превращаясь в решимость мстительного призрака, когда она сжимала в руках холодное тело ребенка.

Он видел солдата, умирающего в грязи окопа. И теперь ощущал, как последняя мысль несчастного о несправедливости мира вытягивала душу из тела, чтобы та нашла новый приют в легионе Воронов Отчаяния.

– Они… они не захотели с-спасения… – выл Митрий.

– Ваше спасение – это принятие смерти. Когда я лежала с пропоротым животом на пепелище, глядя на висящее в петле тело сына, я не смерти хотела, не покоя, а мести! Разве не этого же ты хотел за свою семью, убитую Лордом Нирашем?! – пророкотала Одио, и ее фигура на мгновение стала расплывчатой, будто сотканной из дыма и отчаяния. – Почему себе оставил право на отмщение, а других начал учить смирению?

– Видишь, Митрий, меня? Я Верховный Ворон. А ты – тот, кто лишил памяти моего брата, – вторил Одио ее спутник, Алистер. Он указал на картину, кусок киноленты-хроники из черно-белых линий: на кадре испуганный мальчишка жался к брату, когда на двор замка прибыли всадники – слуги Лорда Нираша. По закону королевства мрака каждый даймё отдавал одного из детей в услужение, в армию Воронов.

На кадре два мальчика жались друг к другу в сумраке мрачного зала. Младший, со светло-карими глазами, огромными от страха, вцепился в руку старшего. Старший, черноволосый, с темно-алыми глазами, старался казаться спокойным.

– Все будет хорошо, братишка, – тихо говорил он, поглаживая по темно-русым волосам заплаканного младшего.

– Обещаешь?

– Обещаю. Обещаю, что всегда буду рядом.

– И я тоже тебе обещаю! Но отец отдаст меня… – тихо всхлипывал малыш.

– Я не позволю, – шепнул старший брат.

И тут в кадре появлялись они – всадники в черных доспехах, слуги Лорда Нираша.

– Отдаю вам моего сына… – проговорил даймё, но обернулся и замер. – Нет, не его! Не этого сына!

– Все верно! Иду я. Во имя нашего великого Лорда Нираша, – храбро проговорил старший, выступая вперед, и всадники забрали его, несмотря на стенания отца.

Проклятье! Митрий прекрасно знал, кем стал каждый из братьев. Казалось, экран прознал его хлыстами черных и белых линий, иссекая в равной мере теми и другими. Он наблюдал за этой сценой не как сторонний свидетель, а как виновник этого несчастья. С каждым мгновением его собственная гордыня, тот самый пьедестал, на который он себя вознес, крошилась в пыль, смешиваясь с осколками его вырванной руки и слезами. Впервые за много веков он плакал.

– И он забыл меня! Забыл! – с горечью проговорил Алистер.

– Так было необходимо, необходимо, потому что… – бормотал Митрий, впадая в небытие. Картинки выжигали глаза, казалось, он проживал разом сотни чужих жизней, ощущая боль отчаяния и ужас смертей.

– И почему? Потому что вы так решили?

– Гипотеза… – лающим кашлем выплюнул Митрий.

– Ах, гипотеза! Наука?! Гипотеза, что живое оружие должно быть лишено всех привязанностей? В этом состояла твоя гипотеза! Похвально-похвально! – прошипел Верховный Ворон. – Но эксперимент не удался.

– Не удался… – признал Митрий. Алистер ударил его по лицу и схватил за шею, заставляя поднять голову и посмотреть себе в глаза, эти алые бездны ужаса и страданий.

– Но ты превратил эксперимент в культ! Культ имени себя! Придумал запреты и правила и вот уже начал считать себя высшим созданием. Высшим, имеющим право судить.

– А что бы ты сделал на моем месте? Если бы был не Вороном? – прорычал Митрий, на мгновение теряя человеческий облик. Он превратился в нечто… то ли гепарда, то ли змея. Кем он был, в конце концов? Силой природы? Но добра ли? Враги ведь знали правду: он не принадлежал к числу Духов-Хранителей, хотя семарглы в это верили. Настоящим Хранителем Бенаама всегда был Гепард. Джакомо-Джузеппе. Ныне Павший.

– Я бы… Я бы помогал всем, насколько позволяет моя сила! Всем, к кому смогу успеть, – немного помедлив, ответил Алистер. – И я помогал, даже когда служил продавшим душу. Ты не замечал, Митрий, а я помогал тем, кто был вокруг «объекта». Но я стал Вороном! И Сумеречный Эльф, твой прекрасный Страж Вселенной, последний уцелевший, не пришел. Из-за тебя!

Верховный Ворон вновь ударил наотмашь когтистой рукой, выжигая на груди пленника раскаленную руну – истинное имя Сумеречного Эльфа. Навек позабытое имя, стертое из памяти мироздания.

– Смотри, Митрий, смотри, пока не сойдешь с ума, – почти ласково проговорила Одио, поглаживая по щеке.

– Чего вы добиваетесь? – прохрипел Митрий, обвисая в путах. – Чтобы я стал Разрушителем Миров?

– Для Разрушителя ты слишком жалок. Но тут каждый добивается своего, – усмехнулась Одио. – Раат Шаатир хочет раскрыть твою истинную природу. Лорд Нираш хочет доказать тебе, какое ты ничтожество. А мы… мы хотим, чтобы ты наконец понял, что ты просто такой же человек.

– Такой же… – выдохнул Митрий, ощущая, как образы с экрана пронзают его острыми иглами. Такой же… А может, даже хуже. Если людей и ждали по ту сторону смерти, то его и там не хотели принимать.

Вора! Вора высших смыслов и сил, вора запретных знаний. С благой целью, но благими намерениями… Он знал, на что шел. Но не предполагал, что эксперимент пойдет настолько не по плану.

«Надо передать власть тому, кто достойнее меня… Если я выберусь. А если не выберусь, власть все равно перейдет кому-то… Возможно, даже Агнесс и Джи-Джи, они… они достойнее меня. Мои соратники и ученики, которых я отринул от себя», – с раскаянием подумал Митрий, продолжая смотреть. Теперь-то он испытывал боль всех, кого оставил в час отчаяния. И чем больше судеб он узнавал, тем больше убеждался: он бы сам заключил контракт с Вороном, если бы оставался обычным человеком.

– Я… назначил себя добром. Но все это было игрой гордыни. Я забыл, в чем истинное добро… Добро в помощи людям, а не в поисках общего блага. Все это была только моя гордыня! – охнул Митрий.

Но его не пронзил Меч, Разящий Неправого, потому что он не изобрел оружия против самого себя. Против своих Стражей Вселенной придумал, а против себя забыл. Он ведь знал, что однажды превратится в тень прежнего себя, зажженного великими идеями всеобщего блага. Видимо, настало такое время. Мечом, Разящим Неправого, стали его палачи. И оставалось только изнывать в коконе этой боли без надежды на спасение при жизни или побег в объятия смерти.

Бенаам, 2026 год

Сколько прошло времени? Должно быть, уже несколько месяцев с тех пор, как он