Разрушитель - Мария Токарева

Холод. Бесконечный холод – единственное, что осталось. Холод черных линий, впивающихся в запястья и лодыжки, холод каменного пола под обнаженными ступнями, холод в самой сердцевине его существа. Митрий висел в пустоте подземелья, распятый на каналах из чистой тьмы. Его некогда сияющие золотые крылья теперь торчали обугленными остовами, отзываясь тупой унизительной болью.

Он был обнажен физически и духовно, раскрытый перед всеми силами тьмы, залитый смоляной грязью мрака. Перед ним, сотканный из тех же черных линий, плыл бесконечный экран. На нем сменяли друг друга жизни. Жизни тех, кого он отверг, мимо которых прошел, которые принес в жертву своему великому замыслу. Это была пытка всеведением. Пытка, которую его творение, Сумеречный Эльф, проживал каждую секунду.

– Не надо… хватит, – тихо стонал обессиленный Митрий.

– Говоришь, хватит? По-моему, мы только начали, – донесся приглушенный женский голос.

Из мрака выплыли две фигуры. Одио прошествовала к пленнику на высоких шпильках. Ее вызывающий наряд, состоящий из короткого платья с безумным декольте и колготок в сеточку в сочетании с «мальчиковой» стрижкой казался кощунственно праздничным в этом месте вечного страдания. Верховный Ворон Алистер предстал в неизменном дорогом костюме-тройке, идеальный, блистающий начищенными перьями даже в казематах. Вдвоем они, казалось, насмехались над уродством истерзанного пленника. Но на их лицах не читалось и тени веселья – лишь бесконечная скорбь, замутненная тьмой отчаяния.

– Я все понял! Этот мир… мир был сотворен из любви, а не из равнодушия! Хватит! Прошу! – взмолился Митрий.

– Почему о любви вечно рассуждают те, кто не умеет любить? – Голос Одио прозвучал тихо, но каждое слово вонзалось в сознание. – Никого не любит уже две с половиной тысячи лет.

Алистер стоял, скрестив руки на груди. Алые глаза были прикованы к экрану, где умирала очередная незнакомка. И растворялась в Реке Отчаяния.

– Пандора… – Его губы беззвучно шевелились, и он называл незнакомку «своей Уникальной».

– К-кто? – прошептал Митрий.

– Рассуждать о любви легче, чем испытывать ее, – безразлично произнес Алистер. – Чем умирать за нее… из-за нее.

– Я любил! Любил своих братьев и сестер! И меня они любили! И любят как лидера! – запротестовал Митрий.

– С чего ты взял, что тебя кто-то любит из подчиненных? – поинтересовалась Одио. – С чего ты взял, что когда-то что-то решал? Почему думал, что спасаешь миры? Скажи еще, что ты любил Стражей Вселенной. Особенно в то время, когда создавал против них Мечи. Или они так… не подчиненные, а инструменты? Ты создал оружие, но не смысл жизни для этого оружия.

Митрий молчал. Он был не богом и не спасителем. Экран черных линий объявлял его палачом с золотыми крыльями.

Алистер шагнул вперед. Он не смотрел на Митрия – только на экран, где теперь металась в огне дворца белокурая эльфийка. Несчастная дочь одного из даймё светлых эльфов.

– Видишь, эти люди в Бенааме… – Его голос потерял привычную насмешливую нотку, став скрипучим и тяжелым. – Это мать Сумеречного Эльфа, помнишь ее? Она пережила много боли, когда королевство пало, когда ее утащили в плен… А ты пытался помочь? Ты сказал, что Бенаам уже не спасти, закрыл все порталы из этого мира, окружил гравитационной аномалией, чтобы ни один космический корабль не смог ни взлететь с поверхности, ни приземлиться извне. Ты покинул тех, кто еще остался, будто оставил здоровых в зачумленном городе.

Алистер замолчал, давая ему представить эту картину. Запертый мир. Планета-тюрьма. Планета-гроб.

– Но так ведь и работал карантин… – только вспомнилось Митрию, но Алистер резко приблизился к его лицу, обдавая тленным холодом забытых склепов.

– Хочешь сказать, у тебя не было возможности вывести еще хоть кого-то?

– Я… Я не…

– Ты просто не пытался, – отрубил Алистер, отворачиваясь с таким видом, будто дальнейший разговор не имел смысла. Но тут же снова обернулся, и на этот раз в его глазах полыхала та самая давно похороненная боль – боль мальчишки, который пожертвовал собой во имя младшего брата, отдав себя в услужение Лорду Нирашу.

– Я спасал другие миры, пока… – неуверенно начал Митрий.

– Пока твой погибал! – Крик Алистера прозвучал оглушительно в каменном мешке; в нем прорвалось все: и ярость, и отчаяние, и горькое разочарование. – Как выбирал тех, кто останется чистым, а кто пройдет через сто смертей перед настоящей смертью?! Как определял, кто сойдет с ума от боли и унижения?!

И Митрий не выдержал. Он плакал, бессильно повиснув в паутине тьмы. Он видел на экране мать Сумеречного Эльфа, видел воочию изломанных Одио и Алистера, видел всех остальных и теперь знал: его величайшим преступлением была даже не гордыня, а простое, но чудовищное равнодушие.

– Смотри, – приказала Одио, и ее палец, словно игла, вонзился в очередной кадр на прозрачном экране тьмы. – А это Земля… Двадцатый век. Век, когда население увеличилось в разы. Но и количество жертв… Видишь? Сколько людей… Сколько тел в траншее! Ты никого не пытался спасти.

Он видел. Не просто изображения, а самую суть. Воронки от взрывов, разрывающих плоть земли. Глухой рев артиллерии, сливающийся с человеческими криками. Танки, давящие гусеницами не только дома, но и хрупкие надежды. Сожженные дотла деревни, над пепелищами которых стоял запах горелого хлеба и обугленной плоти. Виселицы, где покачивались тела детей и женщин… Стертые с лица земли города, где под грудами кирпича застыли несбывшиеся мечты.

Он видел все. Двадцатый век. И двадцать первый.

– Я спасал миры от Воронов! – выкрикнул Митрий, пытаясь найти себе хоть какое-то оправдание в этом кошмаре.

– Миры – это пустые окровавленные шарики? – едко бросила Одио.

– Но мы же не могли… – Митрий умолк, облизывая губы, и с надрывом продолжил: – Мы уже попытались отнять свободу выбора! И от этого вышли жуткие монстры… Стражи Вселенной… – Он содрогнулся, вспоминая искаженные лица добровольцев и пустые глаза Тринадцатого Проклятого в «фазе тьмы». – Стражи Миров чуть получше, они просто сильные маги, работающие с линиями. Но с ними тоже хватало проблем… Я свернул все проекты! Потому что… Потому что у людей нельзя отнимать выбор! Нельзя отнимать свободу воли!

– Выбор? Ах, выбор! По-твоему, делать добро означает отнять выбор? Да, хороший вы давали выбор: «чего ты хочешь, глупый смертный жить, заключив контракт с Вороном, или умереть самой паршивой из смертей?» Какой выбор!

Ее голос взвизгнул порванной струной, отчего Митрию захотелось заткнуть уши, ослепнуть и оглохнуть. Вовсе не быть. Он уже не ждал спасения – лишь мига, когда все закончится.

Он продолжал висеть в цепях черных линий, безмолвный и разбитый. Позднее к нему спустились «высокопоставленные» тюремщики: Раат Шаатир и Лорд Нираш.

– Помнишь, как ты меня предал? – презрительно проговорил Лорд Нираш.

– Я не предавал… – слабо пытался отрицать Митрий.

– И меня… Митрий, меня ты тоже предал, – тоскливо заметил Раат Шаатир, появляясь из тени. Его физическая форма, принятая в этом мире, была хрупкой и