Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Какой же я был глупец!

«Вы имели несчастье видеть сёгуна в минуты его слабости, — сказал мне тогда мудрый Иссэн. — Этого не прощают, Рэйден-сан. Если даже сам сёгун по молодости не придал этому значения… Новый первый министр, господин Танидзаки, очень умён. Оставив вас в Акаяме, он спасает вас от злой участи…»

Я споткнулся. Выровнял шаг. Снова споткнулся.

Чуть не упал.

Песня над рекой внезапно показалась мне отвратительно нестройной, а свежесть воздуха — зябкой, обещающей неизбежную простуду.

«Ваше присутствие при дворе, — продолжал звучать в моей памяти голос монаха, — будет всё время напоминать сёгуну о минутах слабости. А главное, вы будете напоминать князьям и военачальникам, что сёгун — тоже человек. Одно покушение провалилось? Другое может увенчаться успехом. Третье, пятое, какое-нибудь. Фуккацу? О, желающие изыщут способ!..»

— Вы правы, Иссэн-сан. Пришёл час, когда не ждали. Сёгун призывает меня — знать бы ещё, зачем; но инспектор Куросава молчит, будто языка лишился. Я не в силах его разговорить, чтобы подготовиться к тому, что ждёт меня в Эдо!

«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен. Из вашего покровителя сёгун легко может стать вашим заклятым врагом. А у вас нет ни сил, ни возможностей, ни, извините, хитрости, чтобы биться с такими врагами…»

— Если сёгун не друг мне, у меня и впрямь нет ни сил, ни хитрости для борьбы с ним. Но что, если вы зря пророчите дурное, как чёрный ворон? Вдруг меня действительно хотят всего лишь повысить в чине? Приблизить ко двору? Что, если я зря терзаю сердце опасениями?!

Я поймал себя на том, что разговариваю с Иссэном, ещё не достигнув храма, и строго-настрого велел себе прекратить пустые речи. Хорош я буду, прибыв ко двору сёгуна умалишённым!

Ещё издалека я увидел послушника Сэйко. Верней, сначала услышал, а потом увидел. Он мёл землю у крыльца и под верандой, собирая мусор в большую плетёную корзину, и распевал во всю глотку. Детская песня в его исполнении превращалась в военный марш. Казалось, что Сэйко — большой начальник, который требует у служанки-осени немедленно превратиться в весну.

Сэйко прибился к храму в начале весны, когда было ещё холодно. Я считал, что опрометчиво давать приют молодому бродяжке, не выяснив, кто он такой и на что способен. Но настоятель возразил, что пока мы будем выяснять, парень замёрзнет или умрёт от голода, а доброе дело не терпит отлагательств — и велел Сэйко побрить голову, а также придерживаться десяти обетов. Хорошо помню, какой бурный приступ веселья вызвал у нового послушника обет отказа от владения деньгами.

Настоятель, как обычно, оказался прав. Святой Иссэн куда лучше моего разбирался в людях — Сэйко оказался трудолюбивым и смирным, хотя, скажем прямо, слегка придурковатым. Таковы все истинно святые, временами шутил старик.

— Эй! — крикнул я. — Доложи настоятелю о моём приходе!

Сэйко выронил метлу.

— Рэйден-сан! — радостно закричал он. — Ваку-ваку! О, Рэйден-сан!

И сник, словно из него выпустили всю радость:

— Нет, не могу. Никак не могу, прошу меня простить!

— Чего ты не можешь?

— Доложить не могу. Нет, никоим образом, тысячу раз прошу прощения…

— Язык прикусил? Так нет, болтаешь, как сорока!

— Нет ведь настоятеля, кому я доложу?

— Нет? — я уже был рядом. — В город ушёл?

— Уплыл, Рэйден-сан. Он уплыл, а мне сказал: пусть чисто будет, пока не вернусь… Вот я и мету. Трижды в день мету, повсюду, да!

— Уплыл?

Почему-то на ум мне пришла песня над рекой, которую я слышал по дороге сюда. Глупость, конечно, несусветная — кто может представить святого Иссэна с гуляками в лодке?

— Куда это он уплыл? Зачем?

— Самураи приезжали, Рэйден-сан. Три дня назад, да. Богатые, пышные. Сказали настоятелю: собирайся, едем. Ваку-ваку! В порт едем, а потом, значит, плывём.

— Да куда же плывём?

— В эту, как её… В главный город.

— В столицу?

— Ага.

«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен», — вновь услышал я голос старого монаха. Самураи, значит? За мной с господином Сэки, чтобы доставить нас в Эдо, приехал лично инспектор Куросава, а за стариком — трое, вне сомнения, знатных самураев?

Ещё и три дня назад?!

— Богатые, пышные, — повторил Сэйко, обеспокоенный моим молчанием. — В порт забрали. А я подметаю, да. Правильно делаю.

— Самураи были строгие? Злые?

Я не сразу заметил, что подстраиваюсь под Сэйко, упрощая вопросы.

— Нет, не злые, — послушник расплылся в щербатой улыбке. — Добрые. Хорошие самураи, предупредительные, я таких раньше и не встречал.

— Добрые?

— Паланкин с собой привезли. Большой паланкин с двумя носильщиками. Нет, не так: двух носильщиков с паланкином. Подушек внутрь накидали — не счесть! Ваку-ваку! Для настоятеля, да. Он отказывался, хотел пешком идти. Самураи упёрлись: нет, и всё тут. А будете спорить, так мы прямо здесь вспорем себе животы.

Сэйко раскраснелся, тараторил без умолку:

— Как это святой Иссэн будет до самого порта ноги бить? Оно хоть и под гору, а негоже! Заставили сесть в паланкин и унесли. Он мне из паланкина ещё рукой помахал.

— Заставили? Силой?

— Нет, уговорами.

— Он не велел ко мне сбегать? В управу?

— Зачем?

— Доложить об отъезде?

— Так вроде бы вы не его начальник? Ну, чтобы вам докладывать? Такие, как святой Иссэн, разве что будде докладывают…

— Сообщить, дурень! Просто сообщить, чтобы я знал!

Не выдержал. Сорвался. Бывает.

Каюсь.

Сэйко задумался:

— Нет, вроде не велел.

Это могло означать что угодно — не велел, велел, но Сэйко забыл, велел, но Сэйко не понял, что именно от него хотят.

— Ошибся, — вдруг заявил Сэйко, наморщив лоб. Чувствовалось, что умственный труд стоит ему больших усилий. — Ошибся, да. Прощения прошу.

— В чём ты ошибся? Он всё-таки посылал тебя в управу?!

— Я