Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

— Не визжи, ты же делаешь только хуже!

Слова свистом вылетели из горла. Организм выдал их вместо речи, как судорогу, коротким выдохом сквозь стиснутые зубы. Я рванул голову вбок, повинуясь тому древнему инстинкту самосохранения, который у человека работает быстрее мысли, и в ту же долю секунды увидел, как наш маленький, «уютный» мир окончательно рассыпается.

Они уже бежали прямо на нас.

Могли бы шататься, плестись, еле волочить ноги, как делали все эти дни. Так нет. Они бежали. Грязно, рвано, с тяжёлым шлепаньем подошв по мокрой земле и асфальту, с глухим, утробным дыханием, которое накатывало волной, как звук прибоя перед штормом. Двор, который ещё утром держал остатки привычной геометрии, вдруг стал беспорядочной трассой для стаи.

Раньше они шаркали так, что звук можно было услышать заранее. Я видел их с высоты своего окна. Они брели, как сомнамбулы, тянулись куда-то тупо и медленно, и мне сверху казалось, что от них всегда можно будет убежать. Похоже, я круто ошибался. Можно даже сказать, смертельно ошибался. И эта смерть прямо сейчас дышала мне в затылок и уже тянулась ко мне со всех сторон, обволакивая меня в пузырь. Сейчас во дворе как будто проходил марафон. С одной оговоркой. Все участники этого марафона были мертвы. Зрелище было страшное, противоестественное, ломающее в голове ту линию, которую человек проводит между живым и неживым. Толпа двигалась плотной, рваной, дышащей злобой массой, и эта масса, как мутный грязный дождевой поток с горы, мгновенно разрезала двор пополам, отсекая нас от спасительного подъезда.

— Тише, соберись!

Я тихо скомандовал ей прямо в лицо, надеясь на чудо.

Чуда не произошло. Я уже понимал с беспощадной ясностью, что поздно. Даша снова всхлипнула. Громко, громче, чем нужно, и от этого моё сердце сделало болезненный оборот в груди. Звук был тонкий, прерывистый, словно ей не хватало воздуха в этом огромном страшном мире, и этот всхлип плеснул воды в тлеющие угли. Эффект пришёл мгновенно и чудовищно. По двору, плотной волной, на актаву выше поднялись хриплые, булькающие вздохи, от которых кровь стыла в жилах, и несколько голов с пергаментной кожей синхронно, как по команде невидимого кукловода, повернулись в нашу сторону, разевая челюсти. Мне такое даже в самых страшных кошмарах не снилось. Они нас заметили. Вычислили точное положение. Прятаться и надеяться, что это стадо пройдет мимо нас уже не получится. Мы в ловушке.

Взгляды. Десятки взглядов уперлись в нас. Пустые, выжженные, голодные. В них читался один смысл, и он давил, как камень. Их оказалось слишком много. И они были голодны. А мы были их едой.

Когда мы выходили из подъезда, двор выглядел пустым, вымершим, обманчиво безопасным. Я рассчитывал проскочить туда и обратно, не играя в догонялки со смертью. Мы вышли за запасами. Я предполагал, что в магазине за углом ещё что-то осталось, и держался за эту простую, бытовую мысль, за рис, сахар, консервы, как за оправдание собственного безумия. Нам нужно есть, убеждал я себя. Выйдем и вернёмся.

Ага, конечно. Вернёмся. Как же.

— Артём, прости…

Голос у Даши срывался, и она задыхалась в панике, но уже пыталась взять себя в руки.

Мне на секунду захотелось закрыть ей ладонью рот, чтобы выключить звук. Но это бы её только сильнее напугало, и я не стал. Она просто живая, испуганная девушка, у которой в голове сейчас не работает ничего, кроме страха. Я её понимал, потому что у меня самого внутри пульсировало то же самое, я только зажимал это плотнее, не давая страху подняться к голосу. Если я сейчас завизжу следом за ней, нам конец придет ещё быстрее.

Мозг работал в лихорадочной перегрузке и пытался посчитать дистанцию. Арифметика выходила настолько же скверная, насколько и убийственная. До родного подъезда далеко. Метров сорок открытого пространства. До угла дома, где можно было бы попытаться скрыться, тоже. Между нами и подъездом уже находилась масса заражённых, и каждый их шаг к нам отрезал путь к отступлению, как ножницы режут ткань.

Если они уже набрали инерцию, если разогнались, они догонят нас по прямой. В этом сомнений не осталось. Разум у них на уровне зверя, но их много, и тактика у них соответствующая — простая и неумолимая. Навалиться массой, сбить с ног, задавить весом и разорвать. Даже если одного остановит бордюр или лавка, второй наступит на него, третий затопчет, и вся лава заражённых продолжит двигаться дальше, к нам.

В висках, как молоток, бился один и тот же вопрос, назойливый и бесполезный.

Ну почему сегодня?

Почему именно сейчас? Раньше они вели себя совсем иначе. Их шарканье можно было услышать до того, как они появлялись, и проскользнуть, пользуясь их заторможенностью, или убежать, и держать спасительную дистанцию. Сейчас они сорвались с места с такой скоростью, словно ждали нас в засаде. Словно чего-то накопили в себе, и теперь это что-то прорвалось. И страх, который шёл от Даши волнами, будто добавил им ярости, сделал звук громче, чем он был, и заставил эти серые тела двигаться быстрее.

Я затравленно огляделся. Взгляд метался по двору, искал хоть какую-то зацепку, хоть один выступ в гладкой стене безысходности.

Песочница. Горка. Лавочка у кустов. Детская качеля, перекошенная, как кривой зуб в усталой челюсти. Всё это раньше было декорацией на заднем фоне, привычной повседневной ерундой, на которую взгляд не цеплялся. Сейчас всё это стало полигоном для нашего выживания.

Ничего вокруг поблизости не было, только машина соседа.

Я ухватился за неё глазами, как утопающий хватается за обломок мачты в шторм. Старый, ухоженный «Шевроле», достопримечательность нашего двора, вылизанный до зеркального блеска, словно драгоценная игрушка, которую боятся потерять. Сосед, отставной боевой полковник с пышными седыми усами, полировал её каждое утро. Ещё до всего этого, в прошлой жизни, я слышал через открытое окно, как он возится во дворе, как любовно шуршит замшевой тряпкой-бархоткой, как сердито бубнит себе под нос про микроскопические царапины и пыльцу с тополей. Это был его антиквариат. Его фетиш. Его «малышка». Символ порядка и стабильности в мире, который теперь стал прахом.

До неё было недалеко, метров пятнадцать-двадцать, но на газоне ноги вязнут. На асфальте сыро и скользко от недавнего дождя. О бордюр легко запнуться. Машина стояла чуть в стороне, у полосы газона, и это значило одно. До неё ещё надо