Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
— Господи, — прошептала Даша, сжимаясь в комок у моих ног. — Господи, их так много…
— Не напоминай, — буркнул я, проверяя хват на ледорубе.
Я огляделся поверх двора, по линии домов. Балконы, окна, подъездные козырьки. Всё слишком далеко. Даже если бы мне не мешали прыгнуть, я всё равно бы не достал, а Даша и подавно. Мы застряли вдвоём на этом куске крыши, и двор снизу уже сработал, как живой капкан, который захлопнулся за нами тихо, без щелчка, и теперь медленно сжимал свои зубы.
Я никогда до этого не думал, что когда-нибудь попаду в осаду, да ещё на крыше чужого автомобиля, посреди собственного двора, который вдруг стал смертельно опасной территорией. И я понимал, что долго нам здесь не просидеть. Крыша промнётся, стёкла лопнут, или они построят живую лестницу из своих тел, как муравьи строят мост из своих собственных братьев. Разума у них не было, зато упорство работало как прилив, и прилив этот рос с каждой секундой.
Надо было думать и решать. Быстро, пока этот железный ковчег автопрома не пошёл ко дну вместе с экипажем.
Я поймал равновесие ценой усилия, напрягая спину и ноги. Резко развернулся и присел на корточки, вжимаясь подошвами в скользкую полировку, чтобы не сорваться. Поставил колено ближе к краю крыши, так, чтобы в случае рывка можно было упереться и не уйти в провал. Ледоруб лежал в ладони тяжёлым доводом, обрез холодил кисть прохладным деревом и металлом.
Внизу, вокруг нашего импровизированного ковчега, творился натуральный ад. По машине стучали. Этот звук не походил ни на что. Кулаки, лишённые чувства боли, с тупым упорством барабанили по металлу. Ладони шлёпали по стёклам, оставляя жирные мутные разводы. Ногти скребли по краске, и от этого сводило зубы. Я слышал, как чьи-то зубы скрежетали по пластику молдингов, и этот звук — твёрдое о твёрдое — был, может быть, самым страшным из всего, что я в жизни слышал.
Руки. Слишком много рук. Грязных, серых, покрытых язвами и землёй. Они тянулись вверх, как водоросли в мутной воде, пытались ухватить нас, стащить вниз.
С высоты крыши я увидел наш двор иначе. Он перестал быть знакомым пространством. Сжался, стал совсем крохотным, тесным, удушливым и безумно опасным местом. Превратился в лабиринт смерти, и каждый проход между кустами, каждая лавочка стали препятствиями, баррикадами в этой новой страшной геометрии. А заражённые всё прибывали, не останавливаясь. Они цеплялись за машину, стремясь схватить нас, падали, перекатывались, и всё равно лезли вперёд.
Жруны. Заражённые. Упыри.
Я перебирал названия, пытался навесить ярлык на этот кошмар, а слова теряли вес. Язык не поспевал за реальностью. Смысл у всех этих слов оставался один. Смерть, которая идёт на двух ногах за нами.
Но самое отвратительное было то, что они воняли.
Запах ударил в лицо тяжёлой, физической субстанцией. Смесь разложения, немытого тела, старой крови и фекалий, болтавшихся в их штанах. Смрад лез в нос мокрой грязной тряпкой, будто кто-то пытался запихнуть её тебе в горло. Казалось, под колёса машины вывалили мешок с гнилым мясом, пролежавшим на солнце с недельку, и оставили там гнить дальше. Ветер лениво шевельнул ветви деревьев, поднял эту вонь вверх, и желудок отозвался спазмом, подступившим к самому горлу.
Я сглотнул. Горло в миг стало сухим, как наждак. Воздух, которым я пытался дышать, оказался густым и тяжёлым, как тёплое масло. Я поймал себя на том, что дышу коротко, обрывками, через рот, чтобы меньше втягивать этот смрад, и от этого только сильнее кружилась голова и сохли губы.
— Артём, я…
Голос у Даши дробился на жалкие осколки. Она задыхалась, хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Прости. Это я виновата… я знаю… Я попробую сейчас собраться.
Она это сказала, и в её голосе было что-то, что заставило меня скосить на неё взгляд. Стыд. Она понимала, что это все из-за нее, и теперь несла это в себе, и пыталась с этим что-то сделать. Это было хорошо. Это значило, что она в сознании, и что у неё внутри ещё работает голова.
— Не надо извиняться.
Я положил руку ей на плечо, легко, чтобы она почувствовала.
— Ты не виновата. Любой бы сейчас… Просто лежи ниже. Сгруппируйся. Молчи, не говори ничего, дыши через нос. Контролируй дыхание.
Её колотило крупной дрожью. На ней была белая футболка, теперь нелепое пятно чистоты в царстве грязи, теплая длинная кофта и короткие джинсовые шорты. Голые ноги выглядели беззащитно среди когтей и зубов. Я отметил это и подумал, что если кто-то из них всё-таки дотянется, он первым делом ухватит её за щиколотку. А ноги у неё открыты. Это плохо. Мы до сих пор не знаем точно, как вирус, или что там ещё, передаётся. Как происходит заражение. Слюна? Кровь? Просто прикосновение?
Она прижалась ко мне боком, искала защиты и продолжала держаться за мою ногу, но уже не судорожно, а просто, по-человечески. Её упругая грудь упёрлась в мою ногу, и это тёплое, мягкое, живое прикосновение оказалось настолько чудовищно не к месту, настолько резало происходящее, что меня накрыло злой иронией.
Ещё месяц назад ночью, в другой жизни, это могло бы вызвать неслабое волнение и прилив эротического желания. Даша красивая, я это знал ещё тогда, когда видел её спокойной, и сейчас, даже в этом аду, её красота никуда не делась. Просто она сейчас была не к месту. Я отогнал эту мысль.
— Сядь, прижмись к крыше. Я со всем разберусь.
Она кивнула и сделала, как я попросил, только пальцы у неё на моём бедре всё ещё были сжаты.
— Я боюсь.
Она прошептала это едва слышно.
Я долго не отвечал. Смотрел на двор, на тянущиеся к нам руки, на серые лица, на того жруна в свитере, который уже начал лезть на капот,