Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

— Беги!

Я положил руку Даше на плечо и направил её. Она дёрнулась, как кошка попавшая под дождь, но среагировала.

— За мной, к машине! Не оглядывайся!

Я побежал. Ноги сразу начали проваливаться в рыхлую, жирную грязь газона, и сквозь тонкие подошвы ботинок я чувствовал липкую холодную дрянь, которую двор накопил за дни без дворников и без живых людей. Земля словно пыталась удержать нас, присосаться к подошвам, и каждый шаг отдавался чавканьем, неприятным, физическим, как будто двор этот ел нас потихоньку.

Даша рванула следом и тут же сбилась с шага. Я оглянулся на долю секунды и увидел, как она ставит ногу осторожно, как по тонкому льду, и на этом теряет скорость, у неё в голове в эту секунду сцепились страх упасть и страх не успеть, и эти два страха парализовали её движение. Я её понимал, и от этого понимания у меня внутри ёкнуло.

— Даша! Быстро!

Она кивнула и прибавила шаг.

Слева, краем глаза, я заметил движение. Кто-то из жрунов в грязной синей куртке споткнулся о высокий бордюр. Упал тяжело, мешком, перекувыркнулся через голову, ломая себе кости, и тут же поднялся, будто падения не было. Тут же поднялся и побежал дальше. Боль его не тормозила. Реакции на травму не существовало. От этого зрелища меня мутило сильнее, чем от запаха, который уже подкатывал откуда-то спереди. Мёртвое мясо бежало за нами, как заведённый механизм, и эта механистичность в живом мире была противоестественна до тошноты.

Мы достигли машины. Я запрыгнул на капот.

Металл под подошвой жалобно прогнулся и отдачей ударил в колено. Раздался сухой, неприятный треск. По идеальной зеркальной глади лака пошла ветвистая трещина, и я заметил, как от моего ботинка побежали тонкие лучи паутиной по капоту, разрушая ту работу, на которую сосед-полковник тратил каждое утро в течение многих лет. На миг перед глазами мелькнуло его лицо — морщины, седые усы, искажённое яростью лицо, и тряпочка-бархотка в опущенной руке. Я мысленно перед ним извинился.

— Прости, сосед…

Я пробормотал это про себя, не останавливаясь.

Капот оказался скользким, будто его натёрли до мокрого блеска. И ведь действительно натёрли. В последний раз, может быть, утром. И вот теперь по этому идеальному лаку, по которому полковник проводил замшей, лезу я, в грязных ботинках. Подошва на миг поехала, я поймал равновесие только потому, что вцепился пальцами в край крыши над дворниками.

Руки работали быстрее головы, опережая мысли. Я зацепился носком ботинка за острое ребро капота, там, где дворники, шагнул через лобовое стекло, чувствуя, как крыша опасно прогибается под весом, и сразу перенёс центр тяжести. Машина была низкая, седан, но крыша давала ещё полметра высоты. Эти жалкие полметра решали, доберутся ли они до нас сходу или им придётся лезть, карабкаться, цепляться и падать. Полметра отделяли жизнь от смерти. Смешно.

Я вскарабкался наверх, развернулся, чтобы подтянуть Дашу.

Она уже была у машины и забиралась на неё следом за мной, неловко, судорожно, царапая ногтями полировку. Я видел, как её пальцы скользят по лаку, не находя опоры, как она пытается подтянуться, но ноги вязнут, а плечи в панике дёргаются. Это была не слабость. Это была физика — гладкий металл, мокрые подошвы, и страх, который сжимает всё тело так, что мышцы перестают слушаться нормально.

Вместо того чтобы ухватиться за мою протянутую руку, она в панике вцепилась мне в ногу. Повисла, потянула вниз, как тяжёлый якорь. Пальцы, сведённые судорогой, сжались на штанине с силой капкана, и едва не посадили меня на крышу резким, предательским рывком. Тело качнуло, нога поехала по скользкому металлу. Я почувствовал ту самую секунду, когда равновесие зависло на тонкой нити, и понял — если не удержусь, мы оба рухнем вниз, в ту самую толпу, которая уже бьётся об двери, как буйное море об скалу.

— Дашат Руку, не ногу! Руку! Даша, смотри на меня!

Она не слышала. Она просто вцепилась в мою ногу мёртвой хваткой, словно если отпустит, провалится в ад. Для неё моя нога стала единственной точкой опоры во вселенной ужаса. И это определение было беспощадно точным. Если отпустит — она умрёт. Если продолжит тянуть меня вниз — мы умрём оба. Я её понимал, но времени на её панику у нас не было ни секунды.

Поблизости уже слышалось тяжёлое сопение заражённых. Первые из орды почти до нас добежали. Я слышал, как их тела с глухим стуком врезаются в борта машины с обратной стороны, как грязные ладони шлёпают по стёклам, и звук этих шлепков, мокрый и глухой, отдавался у меня в груди, как чужое сердцебиение. Машина закачалась, как лодка на волнах.

— Даша!

Я наклонился к ней, рискуя полететь вниз головой, и поймал её взгляд. Это, наконец, сработало. Она увидела моё лицо, и в её глазах что-то щёлкнуло — та маленькая, последняя её часть, которая ещё была в сознании, подняла голову и услышала меня. Ее лицо было белое, с расширенными зрачками, в которых отражалось небо и приближающиеся серые руки. Она разжала пальцы на моей штанине и выбросила руку вверх в слепом порыве.

Я поймал её запястье и сразу навалился весом, как на рычаг.

Тоненькая и хрупкая девушка сейчас казалась неподъёмным грузом, будто я тянул из болота каменную статую. Я рванул её наверх, напрягая спину, чувствуя, как трещат собственные суставы, как у меня в плече что-то простреливает, как от усилия в глазах темнеет на полсекунды. Она скребла ногами по двери, по стеклу, срывая молдинги, оставляя грязные полосы.

Рывок.

Ещё рывок.

Я упёрся одной ногой в шов крыши, нашёл хоть какую-то зацепку, и только тогда смог тянуть по-настоящему, всем корпусом. Даша всхлипнула, захлебнулась воздухом, но рука у неё уже была в моей, и это было единственное, что имело смысл в этой секунде, в этом мире, в этом дворе.

Она ввалилась на крышу, тяжело дыша, и распласталась рядом со мной. Мы сидели на железном островке посреди моря безумия. Машина под нами ходила ходуном. Со всех сторон раздавались удары, царапанье, хрип, и эти три звука сплетались в один общий низкий гул, в котором уже не различались отдельные источники. Они облепили «Шевроле» со всех сторон. Я смотрел вокруг.

Зрелище открылось безобразное и величественное в