Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Телефон всё ещё был прижат к уху, и я ощутил тупую, свинцовую пустоту внутри. Раньше этот жест был рефлексом. Снял трубку, услышал голос, мир на секунду собирается обратно. Сейчас это было похоже на разговор с обрезанным проводом. На стук в дверь, за которой никого больше нет.

— Что ты делаешь?

Даша шепнула это, глядя на меня снизу вверх, и в её взгляде был не упрёк, а тихая тревога за меня.

— Разговариваю с гудками.

Я сбросил вызов. Экран погас. Сунул телефон обратно в карман. В кармане он стал очередным мусором из прошлой жизни.

Картина внизу изменилась. Хаос начинал приобретать структуру, и от этого стало хуже. Они уже лезли друг на друга. Голод, который заменял им интеллект, подсказывал решение. Один вставал на другого упавшего, цеплялся обломанными ногтями, тянулся к краю крыши. Другие давили сзади. Они не думали и не строили планов, вместо планов работала тупая масса, и эта масса находила путь, как находит путь вода — не понимая, не зная, но всегда вниз, всегда туда, куда тянет.

Крыша давала преимущество в высоте. Только время уходило, как кровь из пореза, и я чувствовал, что эта кровь уже течёт у меня по запястьям.

— Слушай, — произнёс я, не глядя на Дашу, и всё равно ощущая её присутствие каждой клеткой кожи. — Дыши через нос. Тише. Не двигайся резко. Это нам сейчас единственный шанс.

Даша опустила взгляд и прикусила губу, будто признавала мою правоту. И всё равно я чувствовал, как она дрожит, слышал, как стучат у неё зубы, это была физика тела, которое с холодом и страхом ничего не может поделать.

Снизу раздался сухой, неприятный треск. Жрун, тот, что пошустрее, вырвал дворник с мясом. Серые пальцы скользнули по лобовому стеклу, нашли упор, и он подтянулся. Его лицо возникло прямо подо мной, в полуметре от моего ботинка. Глаза затянуты бельмами. Рот раскрыт в немом вопле, губы порваны, обнажая чёрные, гнилые пеньки зубов.

От него пахнуло так, что меня качнуло. Это был запах смерти, концентрированный и сладковатый дух разложения. Он будто лип к нёбу. Я сглотнул, и горло ответило сухой болью, словно я песка решил глотнуть.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я не раздумывая саданул ледорубом вниз, коротко, с замахом от плеча. Клюв вошёл в теменную кость с влажным, чвякающим звуком, словно я пробил гнилую доску. Жрун дёрнулся всем телом, попытался ухватить меня свободной рукой, пальцы сорвались, он обмяк и рухнул вниз, увлекая за собой ещё одного, ломая их живую пирамиду.

Даша вздрогнула и набрала воздух, чтобы пискнуть. Я положил ладонь ей на затылок, мягко, но настойчиво, прижал её голову к своему боку, чтобы любой её звук ушёл в ткань моей куртки, не наружу.

— Тихо.

Она замерла, и я почувствовал, как у неё под моей ладонью ходит маленький частый пульс, и дыхание её, рваное и горячее, идёт сквозь мою куртку, тёплыми короткими толчками.

Я увидел второго. Он уже лез следом по телам упавших, с упорством механизма. Я ударил снова. Потом ещё раз. Сталь входила в плоть, крушила кость. Руки наливались тяжестью. Плечо ныло после выстрела. Каждое движение отдавалось в спине тупой болью. Я работал, как мясник на бойне, и работа эта никак не кончалась, потому что мясо приходило само, шеренгой за шеренгой, без передышки.

— Какого… их столько… Почему?

Я выдохнул это, и пот залил мне глаза, защипал, заставил моргать чаще. Соль попала на ресницы, и я заморгал быстрее, потому что в моменты, когда лезвие ходит в воздухе, потерять ясность зрения — потерять секунду, а секунда сейчас могла стоить нам обоим жизни.

Она рискнула посмотреть вниз. Лицо у неё стало цвета мела.

Я перевёл взгляд на обрез. Он лежал в ладони тяжёлый, холодный, как окончательный приговор. В памяти всплыло, как мы шли сюда полчаса назад. Как она ступала рядом, стараясь дышать тихо. Как я держался ближе к стенам. Как самонадеянно повторял себе: выйдем, заберём продукты, вернёмся, всё. И внутри будто щёлкнул тумблер. Та жизнь закончилась. Началась другая. Теперь экономить надо всё. Воду. Крошки еды. Силы. Нервы. Патроны.

Патроны особенно. Они стали валютой. Самой твёрдой. Один патрон. Одна жизнь.

Даша снова вцепилась в мою ногу. Уже иначе. Она перестала дёргать и тянуть вниз. Она просто искала опору в этом шатающемся мире. Её грудь снова прижалась к моему бедру, через тонкую ткань я чувствовал тепло. И в голове вспыхнула мерзкая мысль, циничная и человеческая. Тело всё равно живёт. Оно всё равно чувствует тепло, даже если ты уже в аду.

— Ты сбиваешь мне баланс, держись за машину.

Она послушалась. Схватилась за шов крыши, пальцами вдавилась в металл, будто пыталась стать частью машины. Я кивнул ей одобрительно.

Я снова посмотрел вниз и понял, что передышка закончилась. Они полезут снова. Они учились быстро. Они снова строили «лестницу». Один, грузный, в разорванной рубашке, оступился, и на него тут же встали другие. Второй упирался им в спину, подталкивая. Третий, худой и юркий, уже цеплялся за край крыши, подтягиваясь на жилистых руках, и его пальцы белели от напряжения.

Мне пришлось сменить стойку. Я расставил ноги шире, почти сел, чтобы держать баланс на скользкой поверхности. Крыша жалобно скрипнула. Металл чуть прогнулся под моим весом. Машина выдержит ещё немного, сталь крепка, и всё равно это не бункер.

Я вспомнил, как сосед хвастался перед мужиками, как рассказывал про год выпуска, про «миллионный» двигатель, про стойки, про кузов. Я тогда не слушал. Сейчас я пытался выудить из памяти хоть слово о прочности, о том, сколько выдержит крыша, когда под ней живой шторм.

В голове бился один вопрос.

Выдержит?

Выдержит ли она нас двоих и напор орды заражённых?

— Ты… ты меня ненавидишь?

Даша вдруг спросила это, и голос у неё дрожал, и в нём слышался срыв, и я понял, что она сейчас не про меня спрашивает, она про себя. Она боится, что довела меня. Что сорвала всё. Что я её виню. Это её мучает не меньше, чем сами заражённые.

— Нет.

Я ответил спокойно, без раздражения, и постарался, чтобы в моём голосе не было ни тени холода. Потому что