Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

и думал, что я мог бы сейчас сказать ей что-то такое, что её бы успокоило. Соврать. Сказать, что всё будет хорошо, что я знаю, что делать, что я её вытащу. Но я этого не знал. У меня внутри был тот же страх, что у неё, может, чуть глубже зажатый, чем у неё, но точно такой же. И врать ей сейчас было неправильно.

— Я тоже.

Она посмотрела на меня снизу. Долго, не отрываясь. И в её глазах в эту секунду что-то изменилось — может, она увидела, что я тоже живой человек, не каменный, и не герой из кино, который знает выход. Просто такой же, как она, удерживающий себя за горло и не дающий страху подняться к голосу.

Она кивнула. Молча. И прижалась ко мне чуть плотнее.

Я отвернулся обратно к капоту. Трое жрунов уже лезли на него.

Один в рваном свитере запрыгнул с разбегу с удивительной для мертвеца ловкостью. Но не устоял, ударился грудью о лобовое стекло, оставив на нём жирный грязный отпечаток торса. Стекло жалобно хрустнуло и пошло паутиной трещин. Голова у него резко, по-птичьи, дёрнулась вверх. Он чуял нас. Видел бельмами глаз, каких не бывает у живых людей.

Ещё двое пытались повторить. Один сорвался и упал, и толпа заражённых его тут же подняла и снова вытолкнула вверх, как вода выталкивает щепку. Один из них не смог, второй попробовал иначе. И с каждой секундой капот становился для них всё более проходимым, потому что они учились — не разумом, а телом, на чужих ошибках, тех, кто упал минуту назад.

В правой руке у меня был зажат ледоруб. Альпинистский инструмент, ставший орудием убийства. Тяжёлая железная штука с хищным изогнутым клювом, и я держал его за обрезиненную рукоять так, чтобы бить сверху вниз, пробивая череп, как яичную скорлупу, или вгонять острие в глазницу.

В левой руке обрез двустволки. Короткий, тяжёлый, с грубой деревянной рукоятью, хранящий в стволах тупую разрушительную силу картечи.

Можно было попытаться сбить первого, второго, и держать крышу ещё минуту, ещё две. Только их снизу было столько, что становилось ясно — долго нам не продержаться. Один дотянется, ухватит, и всё. Я увидел, как рука заражённого в замурзанном свитере поднимается выше, как пальцы уже ищут край крыши, как запястье делает короткий рывок, будто он тянет себя на турнике.

Первый выстрел вырвался из ствола как ответный рефлекс на опасность.

Я нажал на спусковой крючок почти автоматически, когда тот, что в свитере, поднялся выше остальных и потянулся к нам. Даже сам не понял, как это произошло. Мне показалось, что грязная рука уже тянется к Дашиной лодыжке. Я даже не помню, как прицелился. Просто вскинул руку и выстрелил.

Грохот ударил по ушам, заглушая рычание толпы. Отдача больно толкнула в плечо.

Я увидел, как картечь срезала его рывок. Тело дёрнулось и рухнуло назад как мешок, прямо в толпу. Лобовое стекло не выдержало. Оно треснуло, и мелкие крошки посыпались вниз.

Пороховой дым ударил в нос, резкий и горький. В ушах стоял звон, и в нём я услышал, как эхо выстрела отскочило от фасадов и пошло по двору, по подъездам, по пустым окнам. Этот звук разлетелся дальше, чем мне хотелось.

Даша вскрикнула и тут же закрыла себе рот руками. Я поймал её взгляд и показал жестом вниз. Она сжалась и притихла.

Перехватив обрез поудобнее, я почувствовал, как ладонь стала мокрой. Руки дрожали. По крыше под нами продолжали бить кулаки. Машина снова качнулась, и я понял, что у меня остался только один патрон.

Дурак. Идиот.

Как в китайском боевике жруны отлетели назад, снесённые снопом свинца и шляпок от стальных гвоздей. Плоть расползлась в кровавое месиво. Они упали на тех, кто карабкался следом, сбили их, как кегли, и на секунду у капота образовалась яма, в которую толпа провалилась собственной тяжестью. Урчание стало гуще. Они зашевелились активнее, злее, возбуждённые громким звуком, запахом свежей крови и пороха.

А следом пришла мысль. До тошноты неприятная, как похмелье после пьянки. Холодная и ясная, как струя ледяной воды из крана в той, нормальной жизни.

И нахрена я это сделал? Вот… Зачем?

Ведь сам, своими руками, только что созвал сюда всех, кто шевелился в радиусе квартала. Своим собственным пальцем вдавил кнопку сирены. В тишине мёртвого двора выстрел прозвучал как гонг, объявляющий начало обеда.

Я опустил дымящийся обрез и переломил его. Металл щёлкнул сухо и знакомо, как замок, который уже не защищает. Гильза вылетела и звякнула о крышу. Звук показался издевательски чётким, будто кто-то нарочно поднёс динамик к самому уху. Патронник пуст. Я сунул руку в карман и нащупал оставшееся.

Один.

Последний.

Один жалкий патрон двенадцатого калибра. И я уже чувствовал нутром, что этот патрон будет весить больше, чем вся наша дурацкая экспедиция за запасами, больше, чем рис, сахар и консервы, больше, чем любой разговор про разумность и осторожность.

— Ты выстрелил…

Даша произнесла это шёпотом. Глаза у неё расширились до предела, и в них плескалось непонимание и ужас.

— Да.

Я ответил коротко. Оправдываться смысла не было. Она открыла рот, пытаясь сказать ещё что-то. Я видел по её лицу, как у неё на губах застыл вопрос — почему я не стреляю дальше, почему не сделаю так ещё раз, и ещё, до тех пор, пока зомбаки не закончатся. Я перехватил её взгляд, и у меня внутри что-то ёкнуло, потому что в её глазах я увидел не упрёк, а простую, детскую надежду на чудо. Она думала, что у меня в кармане гора патронов, и я могу нас отсюда вытащить выстрелами. А у меня там был один патрон, и одна голова, и две руки, и больше ничего. Я опустил глаза, и она поняла. Поняла без слов, по моему лицу, что чуда не будет. И прикусила губу, и заставила себя дышать носом.

Снизу скребли и колотили по бортам машины. Металл звенел, вибрировал, отзывался гулко. У бампера раздался противный хруст пластика. Трещала решётка радиатора. Кто-то цеплялся, срывался, падал под ноги другим, и его тут же топтали, проталкиваясь ближе к нам. Машина раскачивалась, как шлюпка в шторм, и каждый рывок отдавался толчком в подошвы. Спасало только то, что все действия заражённых были бестолковыми и разрозненными, и в этой бестолковости проглядывала маленькая надежда — пока они не научились координироваться, у нас есть время.

Полковник