Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Воздух в комнате давно имел запах нежилого помещения. Сырость и дым от далеких пожаров вцепились в обои, мебель, одежду. Стоило приоткрыть окно на пару сантиметров, и уличная вонь входила по-хозяйски, расползалась по углам, забиралась под язык. Запах разложения и мокрой грязи смешивался с дымом и делал дыхание тяжёлым.

Я прошёл к столу и на ощупь нашёл коробку с консервами. Мягкий отсыревшим картон всё ещё был прочным. Я провёл ладонью по крышкам банок и пересчитал их пальцами. Металл жести отвечал прохладой. От этого прикосновения голод разгорался сильнее, словно тело понимало, что еда лежит рядом, только у еды есть цена.

На тумбочке одиноко стояла открытая банка тушёнки. Её я открыл последней. Специально держал её не в холодильнике, хотя холодильник гудел на кухне, и тянущийся низкий звук тоже был частью моей квартиры. С некоторых пор старался жить так, будто электричество могло исчезнуть в любую секунду. Раньше такую привычку назвали бы тревожностью, теперь она работала как инстинкт. Я хотел, чтобы тело привыкло к жизни, не зависящей от розеток и выключателей. Чтобы не слишком переживать по поводу их исчезновения, когда это случится.

Я медленно протянул руку к банке. Крышка была согнута и поддета ножом ещё вчера, о край можно обрезать палец, если взять неловко. Взял ложку, коснулся ею бортика. Звякнуло. Я замер и прислушался к тишине после звука. Внизу продолжали скрести.

Зачерпнул густую, жирную массу и поднёс ко рту. Запах мяса ударил в нос и на миг обманул, будто распахнул дверцу в прежнюю жизнь, в которой запах еды означал кухню и разговоры, а не расписанные по календарю ресурсы. Я заставил себя есть медленно. Держал каждый кусок во рту лишнюю секунду, разминая и растягивая ощущение. Соль. Жир. Специи. Вкус грубый и тяжёлый.

Желудок притих, словно зверю бросили кусок. Пауза длилась недолго. Через несколько вдохов голод поднял голову снова. Сколько он может отнять у тела, прежде чем тело начнёт отнимать у меня разум. Я поймал себя на мысли, что иду по тонкой линии. Чуть шаг в сторону, и начну грызть всё, что попадается, лишь бы заглушить огонь под рёбрами.

Я сглотнул и запил водой. Тёплой, из бутылки. Покупной. Крану я доверял меньше, чем любому шороху в подъезде. В первые дни я нашёл памятку про возможным источникам заражения и вцепился в неё, как в инструкцию по спасению. Водопроводная вода ушла из моей жизни вместе с привычкой откладывать решения. Возможно если станет совсем туго, я решусь кипятить воду, но... Нет. Не сегодня.

Плотно закрутив крышку на бутылке, я поставил её рядом с другими, выстроенными у стены чисто машинально. Бутылки стояли молча, и их молчание успокаивало больше любых слов. Думать о большой дыре в моей реальности отчаянно не хотелось. Сознание всё ещё цепялось за ежедневные ритуалы.

Я поднялся и сделал два шага к кухне. По полу промелькнуло серое, низкое, почти бесшумное. Мышка.

Странное зрелище. Еды почти нет, а грызун всё равно жил рядом. Значит, где-то оставались крошки. Она хорошо умела находить то, что я пропускал. Мышь замерла на секунду, повернула голову, будто измеряла меня, и мне показалось, что в темноте различался её напряжённый взгляд. Маленькая, юркая, дерзкая. Уши торчали, хвост тянулся тонкой ниткой, лапы стояли так, словно она готовилась сорваться в бег.

В голове щёлкнуло. Пищи у меня мало, а мышь тоже пища. Это белок и калории. Да, их немного, но это энергия для организма. В прошлой жизни я бы поморщился и пошёл за отравой, потом пожаловался бы на антисанитарию. Сейчас мысль о том, чтобы поймать её, звучала разумной и даже обязательной. Брезгливость закончилась на третьи сутки, когда запасы показали дно.

Я прошептал себе под нос: «подойди», даже не зная, кого уговариваю больше, зверька или собственный желудок. Мышь дёрнула носом и исчезла под шкафом, ушла туда с ловкостью акробата, оставив после себя пустое место на полу.

Злиться на мышь значило тратить силы впустую. Это всё равно, что злиться на голод или на дождь. Нужен был порядок. А порядок начинался с простого шага, и простые шаги держали меня на плаву, не давая утонуть в океане безумия.

Открыл шкафчик. Пальцы нашли пакет сухарей. Последние остатки. Раньше крошка считалась мусором. Теперь крошка стала ресурсом. Я высыпал горсть в пластиковую крышку от контейнера и поставил у стены, там, где мышь показывалась. Рядом положил пустую кастрюлю, наклонил её так, чтобы край висел над крышкой и держался на слабом упоре. Детский способ. Примитивный. В таких временах примитивное часто работает лучше сложного.

Дальше всё решала ловкость. Успею ли я прижать кастрюлю, когда мышь зайдёт внутрь. Хватит ли у меня реакции, когда от голода дрожат руки. Я проверил упор ещё раз, пальцем сдвинул кастрюлю на миллиметр, вернул обратно.

Слово «ловкость» потянуло по ассоциации за собой другое, давно забытое. Кикбоксинг. Ноги и руки помнили удары, корпус помнил защиту, дыхание умело держать темп. Я занимался всерьёз, пока жизнь не свернула туда, где боксёрские связки ничего не решали. Сейчас слово «кикбоксинг» звучало жалко. Тогда он означал ритм и твёрдость. Теперь воспоминание о теле, умевшем больше, чем нынешнее.

Я вернулся к банке тушёнки и съел ещё две ложки. Потом остановился. Ложка в пальцах слегка согнулась. Металл сдался под хватом, как сдаётся всё, что долго держат в напряжении. Понадобилась вся жёсткость, чтобы не превратиться в животное, готовое вылизать банку до металла и потом до крови грызть её край.

— Ты себя угробишь, Артём, — сказал я тихо.

Имя резануло слух. Я давно не называл себя по имени. Имена стали лишним и утратили смысл. В этих стенах нужны тишина, расчёт, терпение. Подошёл к окну и отодвинул край газеты, заклеившей окно, оставил узкую щель, такую, чтобы видеть и не выдать себя.

Во дворе бродили заражённые. Слово «зомби» я избегал. Оно звучало киношно и легкомысленно. Было слишком дешёвым для происходящего. Я называл их по-разному. «Пустые». «Жруны». «Эти». Иногда просто «они». Смысл оставался один. Когда-то это были люди, теперь уже нет. Они превратились ходячий голод. Человека там внутри уже не было. Осталась только жажда пищи.

Пустые передвигались медленно, покачиваясь, спотыкаясь о мусор, цепляясь ногами за то, что раньше убрали бы дворники.