Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
Я машинально оценил расстояние от подъезда до дворовой арки. Десять метров. Потом дорога. Ещё двадцать до угла магазина. Магазин выглядел как разграбленная консервная банка. Осколки стекла поблёскивали, когда сквозь тучи пробивался редкий свет. Хруст снизу приходил именно оттуда. Стекло давилось подошвами. Эти звуки стали музыкой улицы.
Один пустой, с оборванным рукавом и голым локтем, покрытым грязью и коркой засохшей крови, шёл, волоча ногу, и каждые два шага качался, будто в нём перекатывали мешок песка. Другой, худой, вытянутый, держал голову под странным углом, и мне всё время казалось, что она сейчас оторвётся. Они не спешили. Пустые искали звук, запах, движение. В этом поиске была настойчивость, и от этого их упрямства становилось холодно.
Вонь шла от них, от тел, от мусора, от дыма. Откуда дым? Город горел уже вторую неделю. Пожары не были яркими, телевизионными, но огонь упрямо тлел. Где-то он разгорался, где-то почти угасал. Естественно, их никто и не думал тушить. Больше некому. Дым стелился по улицам, лез в окна, оставлял на языке горечь.
Я задержал дыхание и посмотрел вправо. Через два двора торчал остов сгоревшей маршрутки. Каркас почернел и стал памятником. Эвакуации не было. Были попытки. Были крики. Давка. Потом тишина. За тишиной следом пришёл непрерывный хруст стекла.
Отпустив газету, я отступил назад. Голод напомнил о себе снова, уже тише, настойчивее, не вспыхивая сразу. Это значило, что мозг получит пару минут на расчёт.
Думать — это единственное, что я делал по-настоящему хорошо. В прежние времена я называл это анализом, любил строить цепочки, ловить смыслы, чувствовать себя умнее остальных. Теперь умение думать стало простым навыком выживания. Одним из многих. Не погибнуть в первые пять минут после выхода за дверь. Здесь ум не играл в шахматы. Он считал шаги и шансы, высчитывал цену ошибок.
Остановился я у зеркала в прихожей. Оно висело криво ещё до всего. Тогда я всё собирался поправить, откладывал на потом, копил эти мелкие «потом», пока они не сложились в одну большую привычку жить криво на постоянной основе.
Отражение встретило меня молча. Парню двадцати двух лет полагалась резвость и наглость, а в зеркале стоял затравленный, голодный пацан, по которому жизнь уже два раза проехалась катком. Лицо осунувшееся. Щетина на щёках и подбородке легла густым налётом. Под глазами сидела тёмная усталость последних недель. Плечи опустились, спина сутулилась.
Раньше живот выдавался вперёд мягкой округлостью. Слишком много кнопок «заказать» в прежней жизни, слишком мало движения, слишком много «завтра начну».
Сейчас штаны стали сидеть свободнее. Лишние килограммы сгорели. В нормальном мире я бы радовался, сделал бы фото, написал бы бодрый текст про силу воли. Сейчас всё это не имело значения, а сила воли значила совершенно другое. Что? Да, например, способность не сорваться, не закричать, не выйти в подъезд с голыми руками против пустых.
Я тронул ребро ладонью и почувствовал кость. Ещё немного, и скелет начнёт проступать под кожей. Голод вынимал лишнее, как из мебели, когда её решают оттащить на помойку. Мысль вышла злой и смешной, и мне захотелось коротко хмыкнуть, только я сдержался.
— Тренер бы охренел, — прошептал я отражению. — Артём, видишь, можешь когда захочешь! Запустил себя, а сейчас снова в форме, только подкачаться надо, а то худой совсем. Ничего, правильный каркас — начало всего.
Цена вот только... Высоковата вышла. Конец света.
Я вернулся к рабочему столу. Там лежал телефон. Зарядка была подключена, режим экономии включён. Интернет ещё жил. Слабый, дёргающийся, как пульс умирающего паралитика. Сеть то падала, то возвращалась.
Пальцы сами пролистали контакты.
Мама. Папа.
Я давно не открывал эти имена. Они стали табличками на двери, и за ними зияла космическая пустота. Их не нашли.
Четыре года назад они ушли в горы. Для них это было не развлечение. Они жили этим. Снаряга, треки, перепады высот, ночёвки под открытым небом. Отец называл это свободой и говорил так, будто свобода измеряется количеством пройденных километров. Мама улыбалась и шла рядом. Ей нравилось, когда радовался папа. Потом их не стало.
Лавина сошла внезапно. Так спасатели написали в заключении. Были поиски. Вертолёт. Группа. Дроны. Потом отчёт. Потом слова «скорее всего» и «тела не обнаружены». И в моей жизни наступила тишина, как в пустой комнате, из которой вынесли всю мебель и забыли закрыть окно.
Я помнил бумагу отчёта. Сухие строки и чужие формулировки лежали на столе, а мне хотелось встряхнуть лист, словно из него могли выпасть родители. Я перечитывал одно и то же, ловил себя на том, что смотрю в одну точку, и вдруг понимал, что прошло полчаса. Горе умеет красть время лучше любого вора. Не было их могил, не было даже точки на карте, куда можно прийти и поставить цветы, чтобы мозг поверил в факт утраты. Осталась только пустота, жившая внутри и тянувшая вниз. Эта пустота и выключила меня, как прибор от сети.
Универ я бросил просто. Просто перестал туда ходить. Сначала неделю, потом две, потом месяц. В какой-то день стало поздно возвращаться, и мир проглотил моё отсутствие. Странно, что даже товарищи по учёбе, которые казались мне друзьями, приняли моё отсутствие в своей жизни спокойно.
Деньги всё равно были нужны, чтобы жить. Но всё дело в том, что жить я тогда не хотел. Или мне это только так казалось?
Свою роль сыграло то, что папа и мама оставили мне в наследство — квартира и лавка. Маленькая пекарня у остановки. Обычная торговая точка, державшаяся на привычке района и тетрадке с долгами, записанными карандашом. Выпечка, хлеб, кофе, пирожки. Там работала женщина, знавшая всё лучше меня. Она была рядом с моими родителями очень давно, лет семь или девять, возможно больше. Она умела печь, продавать, считать, делать заказы, ругаться с поставщиками, улыбаться так, что люди возвращались. Она держала пекарню на своих плечах, а я приходил в конце недели, забирал деньги и говорил себе, что всё это в моей жизни временно.
Я помнил, как стоял за прилавком и делал вид, что разбираюсь в муке и поставках. Руки у меня