Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

— Не ненавижу. Ты живая, ты испугалась, любой бы испугался. Давай просто выживем.

Она кивнула, и из её глаз потекли слёзы, но беззвучно, как у людей, которые научились плакать без рыданий, потому что рыдания сейчас означали бы смерть. Я смотрел на её лицо краем глаза и думал, что она держится лучше, чем я ожидал. Лучше, чем многие в её положении могли бы.

Я не хотел думать, что будет, если они снимут нас с крыши. Только воображение против воли само рисовало зубы, вгрызающиеся в плоть, руки, рвущие сухожилия, и всё это умножалось на тупой голод. Видел я уже, как люди пропадают в толпах заражённых поменьше за секунды, превращаясь в чавкающее месиво. Этот образ во мне сидел, как заноза, и я его выдавливал из головы, потому что давать ему место — значит замедлять собственные руки.

Я быстро огляделся. Дом стеной. Балконы, заваленные хламом. Окна, чернеющие провалами или блестящие грязными стёклами. Ни одного живого лица. Ни одного силуэта. Мёртвый город смотрел на наше жертвоприношение слепыми окнами и молчал. И в этом молчании было что-то такое окончательное, что я понял — больше никто к нам не выйдет. Помощи не будет. Соседи или мертвы, или прячутся, или сами стали этой толпой внизу. Мы одни. И двор, в котором я прожил столько лет, сейчас смотрел на нас не как родной двор, а как чужой, безразличный полигон, на котором кто-то посторонний устроил эксперимент.

А снизу снова настойчиво, молча и страшно лезли заражённые.

Я ударил ледорубом, метя в плечо ближайшему. Попал. Клюв зацепился за ткань куртки, пробил кожу, скрежетнул о кость. Я рванул инструмент на себя, выдирая его с мясом. Ударил снова. Руки уставали. Я чувствовал, как быстро уходит ресурс. Плечи горели. Запястье ныло от вибрации удара. Ладонь стала мокрой, и рукоять скользила, и я её перехватывал каждые два-три удара, чтобы не выронить.

Даша рядом всхлипнула, звук оказался полон отчаяния. Она тут же прижала ладонь ко рту, будто вспомнила правило, и начала дышать через нос, со свистом, чтобы не закричать. Она делала единственное правильное действие, которое сейчас могла делать. Не мешала мне.

Я поднял обрез. Левая рука сама искала спусковой крючок. Палец лёг на холодный металл, и внутри всё потянуло к простому решению.

Второй выстрел…

Нет. Второго выстрела уже нет. Есть последний. Первый я выпустил сгоряча. Глупо. Расточительно.

У меня оставался последний патрон. Один. Единственный. И этот патрон уже не про «снести ещё одного упыря».

В голове сложилась простая и страшная схема.

Первый вариант. Выстрелить в толпу, снести кому-то голову, выиграть минуту. Минуты тут стоили дорого, только море под нами казалось бесконечным, и минуту оно съедало быстро.

Второй вариант. Оставить патрон для милосердия. Если они сорвут её с крыши, если они начнут рвать её живьём у меня на глазах, и я пойму, что уже не успеваю её вытащить — я не позволю им мучить её живой. Эта мысль меня резанула изнутри, как стекло, и я сжал зубы. Но я не имел права прятаться от неё, потому что в этой ситуации не подумать о таком — значит обмануть себя и её.

Третий вариант. Выстрелить в себя, когда станет ясно, что выхода нет, что кольцо замкнулось, что сталь в руке уже не держит край. Подлое, сладкое малодушие, которое шепчет, что так легче.

Я смотрел на стволы обреза. Ладонь вспотела так сильно, что лакированное дерево приклада стало скользким, как мыло. В кармане последний патрон жёг мне руку, и вместе с этим жжением я чувствовал ещё одну вещь.

Решение приближалось.

Оно шло со скоростью этих мёртвых ног снизу, и оно уже входило в двор, влезало на капот, тянулось к крыше.

Через несколько минут я нажал на курок.

До жизни такой я докатился из-за голода. Желудок жгло так, словно внутри развели костёр и забыли потушить. Боль резала под рёбрами, поднималась волнами к горлу и заставляла сглатывать, ловить воздух, прислушиваться к собственному телу, как к чужому. Никакой прихоти тут не было, только острая необходимость. Организм требовал еды так же грубо, как требует кислорода, когда тебя держат под водой.

Я проснулся на вдохе резко, будто кто-то влупил кулаком в солнечное сплетение. Сел рывком, ладонью прижал живот и несколько секунд проверял простую реальность. Кожа под футболкой была тёплой, пальцы чувствовали ткань, сердце колотилось, а внутри продолжало ворочаться горячее и злое ощущение беспомощности. Сон отступил сразу, а голод остался.

Темнота держала комнату плотной массой. Я давно не включал свет. Две недели, возможно немного больше. Даты расползлись и потеряли смысл, как следы на мокром асфальте. Смысл держали другие числа. Количество банок в коробке под столом. Бутылки воды у стены. Таблетки в блистере. Спички в коробке. Всё, что можно пересчитать и потрогать, ещё поддавалось контролю.

Я носил эти цифры в голове, как люди носят ключи в кармане. Стоило на секунду забыть, и сразу накатывало чувство, что дверь уже распахнули. Я мог не помнить, какой сегодня день, зато помнил, где лежит каждая банка и какая из них открыта. Я понимал, что ошибка в учёте превращается в ошибку, которая немедленно отразиться на моём желудке, а пустое брюхо ошибок не прощало.

Я спустил ноги на пол и посидел, не вставая. В такие дни я сначала слушал. Квартира отвечала гулкой тишиной, и любой лишний звук выглядел чужим и инородным. Я ждал, пока тело перестанет трясти от пробуждения, пока в голове соберётся план хотя бы на ближайшие пару часов.

Снизу, из подъезда, доносились звуки, знакомые до тошноты. Сухой хруст мусора под ногами на лестничном пролёте, словно по битому стеклу волочили подошвы. Звуки, будто ногтями царапали металл перил. Короткий глухой удар, похожий на случайный удар тела о стену. Пауза. Затем всё начиналось снова.

Я уже не вздрагивал. Звуки стали фоном. Они шли рядом с моим дыханием, жили под полом, а я жил над ними. Пришлось учиться существовать с ними, потому что другого выхода не оставалось. Каждый вдох превращался в упрямство, каждый выдох напоминал, что я всё ещё здесь, а значит, рановато ещё устраивать себе похороны.

Потолок висел низко. Высота оставалась прежней, но давило само ощущение, будто стены набухали от сырости и медленно поджимали меня к центру. Я поднялся и сделал шаг. Пол отозвался привычным скрипом половицы,