Новые опасные видения - Харлан Эллисон

руках – и не нащупал землю, только ветки царапали ему ноги. Наконец он разжал пальцы, не зная, сколько ему падать, но он был на все готов, лишь бы выбраться из кабины. Оказалось, всего несколько футов. Это встряхнуло, но на твердой земле он все-таки почувствовал себя лучше. Вот бы еще не было так темно, так черно. На ремне висел фонарь, ночью в лагере он без него не выходил. Но на месте фонаря не оказалось. Странно. Наверное, выпал. Надо бы вернуться за ним в вертушку. А может, Ааби забрал. Ааби нарочно разбил вертушку, забрал фонарь Дэвидсона и дал деру. Вот же скользкая мразь, такой же, как и все. Воздух был черным и влажным, не поймешь, куда ступаешь, всюду сплошь корни, кусты да заросли. И шум – капала вода, шорох, крошечные звуки, кто-то шмыгал в темноте. Лучше вернуться в вертушку, за фонарем. Но он не видел, как залезть обратно. Нижняя часть дверного проема дразнила у самых его пальцев.

Вон свет, слабый проблеск, тут же пропал за деревьями. Ааби забрал фонарь и ушел на разведку, чтобы сориентироваться, умный мальчик.

– Ааби! – позвал он пронзительным шепотом. Пытаясь снова увидеть свет среди деревьев, наступил на что-то странное. Пнул сапогом, потом потрогал – осторожно, а то не стоит щупать то, чего не видишь. Что-то мокрое, скользкое, будто дохлая крыса. Он тут же отдернул руку. Немного погодя пощупал в другом месте; под рукой оказался сапог – он нащупал перекрестья шнурков. Похоже, прямо у него под ногами лежал Ааби. Выбросило из кабины во время столкновения. Ну и поделом за предательство, раз хотел сбежать на Центральный. Дэвидсону не нравилось влажное ощущение невидимой одежды и волос. Он выпрямился. Снова свет, перечеркнутый близкими и далекими древесными стволами, далекое и подвижное свечение.

Рука Дэвидсона опустилась на кобуру. Револьвера не было.

Он держал его в руке на случай, если Пост или Ааби решат что-нибудь выкинуть. А теперь его не было. Видимо, остался в кабине, вместе с фонарем.

Он присел, неподвижно; а потом резко сорвался с места. Он не разбирал, куда бежит. Врезаясь, рикошетил от ствола к стволу, под ноги подвернулись корни. Он вытянулся во весь рост, вломившись в кустарник. Попытался спрятаться на четвереньках. Мозг совершенно забила мешанина запахов гнили и зелени, опавшей листвы, тлена, новых ростков, цветов, запахов ночи, весны и дождя. На него упал свет. Он увидел сущей.

Вспомнилось, что они делали, когда их прижимали к стенке, и что об этом рассказывал Любов. Дэвидсон перевернулся на спину и откинул голову, закрыв глаза. В груди екало.

Ничего не произошло.

Открыть глаза было трудно, но он наконец смог. Они просто стояли – целый отряд, десяток или два. С копьями для охоты – маленькими и почти игрушечными, но их железные лезвия – острые, могли пропороть брюхо. Он зажмурился и лежал.

И ничего не происходило.

Сердце унялось, он начал лучше соображать. Внутри что-то зашевелилось, что-то похожее на смех. Боже, да они не могут его тронуть! Если его предали собственные люди и не мог спасти человеческий разум, тогда он применит против них их же трюк – прикинется мертвым и вызовет тот рефлекс, который не дает убивать противника в этом положении. Они просто торчали вокруг и переговаривались. Его не могут тронуть. Он как будто был богом.

– Дэвидсон.

Пришлось снова открыть глаза. Сигнальная шашка у одного суща все еще светила, но уже бледно прогорала, – и лес уже был темно-серым, а не кромешно-черным. Но как? Прошло всего пять-десять минут. Видно было плоховато, но это уже не ночь. Дэвидсон мог разглядеть листья и ветки, лес. Мог разглядеть лицо, смотревшее на него сверху вниз. Серое в этой серой рассветной полумгле. Под шрамами лицо напоминало человеческое. Глаза – как темные дыры.

– Дай мне встать, – вдруг громко и хрипло объявил Дэвидсон. Он дрожал от холода после долгого времени на сырой земле. Но не мог лежать, когда Селвер смотрел сверху вниз.

Селвер стоял с пустыми руками, зато у мелких чертей вокруг были не только копья, но и револьверы. Украденные из запасов в лагере. Он с трудом поднялся на ноги. Ледяная одежда липла к плечам и ногам, и он не мог унять дрожь.

– Покончим с этим, – сказал он. – Живо-быстро!

Селвер просто смотрел. Теперь ему хотя бы приходилось смотреть снизу вверх, высоко.

– Хочешь, чтобы я тебя убил? – спросил он. Разговаривать он научился, конечно, у Любова; даже голос – будто Любов говорит. Необычайное сходство.

– Выбор же за мной, да?

– Ну, ты пролежал всю ночь так, будто хотел, чтобы мы оставили тебя в живых; а теперь хочешь умереть?

Больные голова и живот, ненависть к этому жуткому уродцу, который говорил в точности, как Любов, и держал его жизнь в руках, боль и ненависть слились, и желудок скрутило, и Дэвидсона чуть не вырвало. Его трясло от холода и тошноты. Он пытался держаться за свою смелость. Вдруг сделал шаг вперед и плюнул Селверу в лицо.

Недолгая пауза, а потом Селвер, придвинувшись, словно в танце, плюнул в ответ. И рассмеялся. И даже не пытался убить Дэвидсона. Тот стер холодную слюну с губ.

– Слушай, капитан Дэвидсон, – произнес сущ тихим голосом, от которого Дэвидсона замутило, – мы с тобой оба боги, ты и я. Ты безумен, да и про себя я не знаю, в своем ли я уме. Но мы боги. Больше никогда не будет другой такой встречи в лесу, как у нас с тобой. Мы приносим друг другу божественные дары. Ты подарил мне расправу с человеком, убийство. Теперь и я могу вручить тебе дар моего народа – не убийство. Думаю, наши дары будут тяжелы для нас обоих. Но свой ты должен нести один. Твои люди в Эшсене говорят, что если я приведу тебя к ним, то они будут тебя судить и убьют – таков их закон. Поэтому, желая сохранить тебе жизнь, я не могу забрать тебя с другими пленными в Эшсен; но не могу и бросить в лесу – ты наделаешь слишком много вреда. А значит, мы поступим с тобой, как поступаем со своими, когда они сходят с ума. Мы заберем тебя на Рендлеп, где больше никто не живет, и оставим там.

Дэвидсон таращился на суща, не в силах отвести взгляд. Его словно загипнотизировали. Он не мог этого вынести. Ни у кого нет над ним власти. Никто не может причинить ему вред.

– Надо было сразу свернуть тебе шею – в тот день, когда ты на меня напал, – произнес он, все еще хрипло и глухо.

– Наверное, так было бы лучше, – ответил Селвер. – Но тебе помешал