Старый, но крепкий 12 - Максим Игоревич Крынов

— Добрались без происшествий? — спросил я.

— Абсолютно!

— Не слушай его, — сказала Айна. — У нас дважды ломалось колесо, вдобавок твой брат напился в пути и полез вытаскивать из реки чужую лошадь.

— Эта лошадь тонула.

— Лошадь стояла по брюхо в воде и ела побеги камыша!

— Заедала страх.

Дом с приездом родни словно ожил, наполнился смехом, шумом шагов, беспорядком, коробками и ящиками. Обычно такая картина меня бы обрадовала, но сегодня она напоминала красивую ширму, за которой уже стояло нечто неприятное и ждало, когда я продемонстрирую его всем.

Предстоящий разговор меня почти не волновал. Я собирался сохранить отношения с братом, всё объяснить, признать свою часть вины и не давить на него доводами сильнее необходимого, однако тревоги не было, настроение было малость меланхоличным. Как я и сказал аптекарю, плохое случается.

Я дождался, пока Самир закончит рассказ о спасении лошади, и предложил:

— Пройдёмся?

Брат посмотрел на меня внимательнее, но улыбаться не прекратил. Ничего, скоро закончит…

— Ну, пойдём.

По пути по коридорам брат не задавал вопросов. Шёл на полшага позади, и я слышал, как тяжело ступают по деревянным ступеням его дорожные сапоги. Из гостиной всё ещё доносился голос Айны. Она спрашивала Гулю, чем та занималась за время их отсутствия.

Ответа я не расслышал.

В кабинете было душно. За день воздух нагрелся, и даже открытое окно почти не помогало. Косой вечерний свет лежал на полу длинным золотистым прямоугольником, подсвечивая пылинки. На столе стояла чернильница, рядом лежали бумаги, аккуратно прижатые пресс-папье в виде бронзовой фигурки жабы.

Я сел и жестом предложил брату кресло.

Самир опустился на край сиденья, но спину не прислонил. Ладони легли на колени. Пальцы несколько раз сжались, расправляя ткань штанов, и замерли.

— Ну, удивляй. Что-то с твоим филиалом?

И я удивил. Я рассказал ему всё про Гулю, про запертый ящик и императорскую табличку. Про появившийся навык подчинённых животных. Не оправдывался, не скрывал деталей и был кратким. Люди, начинающие тяжёлый разговор со слов «ты только не волнуйся», обычно заслуживают, чтобы их приложили чем-нибудь тяжёлым.

Самир продержался в кресле недолго. В середине рассказа брат резко поднялся (кресло качнулось и отъехало назад, царапнув ножками пол). Брат прошёл к окну, остановился, упёрся ладонями в подоконник, но и там долго не простоял — развернулся и вернулся к столу.

Я продолжал, а брат ходил от окна к двери и обратно, как дикий зверь в слишком тесной клетке. Кулаки сжимались и разжимались. На виске вздулась жила. Загорелое лицо постепенно наливалось багровым.

Он ни разу меня не перебил.

Я видел, как брат пытается удержать себя в руках, но когда я закончил рассказывать о тренировках Гули, он психанул.

Самир обеими руками ухватился за край стола, без всякого усилия поднял его, будто пустой ящик. Бумаги взметнулись в воздух белой стаей. Бронзовая жаба с глухим стуком покатилась по полу, чернильница скользнула на пол и разлетелась, оставив на светлой штукатурке чёрную кляксу с длинными потёками.

Я успел отвести ногу, когда стол рухнул столешницей вниз, жалобно треща.

Самир пнул кресло. Деревянная ножка треснула, кресло завалилось набок. Затем брат развернулся к стене и несколько раз ударил кулаком в открытую кирпичную кладку между книжными шкафами.

Первый удар прозвучал глухо.

Второй — влажно.

После третьего на кирпичах неровными мазками остались следы крови. В самой кладке появились неглубокие вмятины.

Я мельком отметил, что ярость у него избирательная: шкафы с документами он не тронул и на меня с кулаками не бросился.

Самир повернулся ко мне. Грудь тяжело поднималась. Волосы упали на лоб, губы дрожали:

— То есть ты узнал, что моя дочь получила проклятую способность, о которой мы ничего не знаем, да ещё и решил её тренировать⁈ — взревел он.

Не дожидаясь ответа, брат с размаху пнул перевёрнутый стол. Тот проехал по полу, скрежеща деревом, и оставляя длинные царапины.

— Ты вообще понимаешь, что сделал⁈

Я сделал?

Хм… Ну, допустим, в какой-то мере и я.

— Пони…

— Нет, Китт, ты опять нихрена не понимаешь! — рявкнул он.

Стёкла в окне мелко задрожали. Где-то за дверью послышались удаляющиеся шаги. Слуги не желали стать участником такого семейного разговора.

— Это не одна из твоих склянок! — продолжил бушевать Самир. — Не очередная тварь, которую можно посадить в клетку и изучать. Это! Моя! Дочь!

Он указал на меня окровавленной рукой. Красная капля сорвалась с пальца и упала на разбросанные бумаги.

Я дождался, пока брат замолчит.

— Я уже не мог отменить произошедшее, — сказал я и сам услышал, насколько похоже это прозвучало на разговор с Милошем. — Табличка уже сработала, и Гуля уже подчиняла зверей. Навык не мог исчезнуть тогда и не исчезнет сейчас.

Самир замер посреди разгромленного кабинета.

За его спиной в окно падал красноватый вечерний свет. Он обводил плечи брата тонкой огненной каймой и делал капли крови на пальцах почти чёрными. Самир смотрел на меня так, будто выбирал между дракой и ещё одним ударом в стену.

— Табличку следовало хранить там, куда ребёнок не сможет добраться, — процедил он. — Демоны побери, Китт, я же верил тебе! Доверял!

— Я привык, что в моём доме никто не вскрывает запертые ящики. Для Гули замок оказался недостаточной защитой. Это моя ошибка.

— Ошибка⁈ — брат отступил на шаг и вдруг зло рассмеялся. Смех вышел коротким, хриплым и совершенно невесёлым. — Как удобно звучит! Ошибка! Будто речь о помарке в бумагах, а не о штуке, которая НАВСЕГДА ИЗМЕНИЛА МОЕГО РЕБЕНКА!

— От того, что я назову это катастрофой, бедой, проклятием или начну кричать вместе с тобой, влияние таблички императора не исчезнет.

Брат ответил не сразу. Злость словно разом перестала держать его на ногах: Самир тяжело опустился в уцелевшее кресло, подался вперёд и спрятал лицо в ладонях. Кровь с разбитых костяшек размазалась по щеке и оставила на коже две красные полосы.

Он будто не заметил.

Несколько секунд в кабинете было слышно только его тяжёлое дыхание. За окном кто-то закрывал ставни. Далеко во дворе заржала лошадь, затем звякнула цепь.

— Да понимаю я, что криками ничего не решить, — глухо сказал брат сквозь ладони. — И всю грязь ситуации тоже понимаю. Но если я сейчас не буду орать, меня изнутри порвёт.

Он опустил руки. Глаза покраснели, но слёз не было.

— Ками тебя прокляни, Китт, ты же умный! Как получилось, что ты этого не предусмотрел?

Про формацию и навеиваемый покой я рассказывать не стал. Пока рано сообщать еще и об этом.

— Я расслабился в деревне. Решил, что запертого ящика достаточно.

Самир поднял голову. Злость из его глаз не ушла, но стала