Огненный 1944 - Роман Смирнов

— Как машина, майор? — спросил Волков. — Только честно. Доверитесь ей?

— Доверюсь, товарищ Сталин, — ответил тот, подумав. — Тяжёлая, строгая, спуску не даёт, но честная. Что от неё просишь, то и отдаёт. На такой не страшно и далеко идти.

— А далеко придётся, — сказал Волков негромко, и командир не переспросил, куда именно, только чуть наклонил голову, принимая. Он не знал, для чего его отбирали, месяц мурыжили проверками, держали при этой машине вместо фронта. Не знал, что готовят его и его экипаж к одному-единственному полёту, страшнее и важнее которого не будет во всей этой войне. Думал, верно, что готовят к дальним рейдам по немецким тылам, к обычной опасной работе дальней авиации. И Волков, глядя в это спокойное обстоятельное лицо, ощутил знакомый глухой укол оттого, что вот стоит перед ним человек, готовый лететь неведомо на что, и не может знать, на что, а он, Волков, знает, и не может сказать.

— Ступайте, майор. Показывайте машину.

И командир пошёл к кораблю, а следом за ним, из курилки, от стремянок, потянулись к люкам остальные шестеро, весь его экипаж, деловитые, привычные, переговариваясь на ходу о своём, лётном, будничном, и было в этой их будничности что-то, от чего у Волкова сжималось внутри, потому что он один знал цену этой будничной их готовности.

Машину подняли. Все ждали, задрав головы, и была в этом ожидании тайная общая тревога, невысказанная, но густая, потому что каждый помнил, чем такие смотры кончаются, если машина подведёт, и Незваль стоял ни жив ни мёртв, вцепившись в собственные пальцы. Четыре мотора один за другим взяли, схватились, слились в общий ровный гул, и огромная машина, тяжело, но уверенно тронувшись, пошла на взлётную, разбежалась, оторвалась от подмосковной земли, и не козлила, не рыскала, а поднялась ходко, слитно, как поднимается птица, знающая своё небо. И только когда она оторвалась и пошла вверх чисто, Волков услышал, как рядом судорожно, со всхлипом, выдохнул Незваль, всё это время не дышавший. Он смотрел вверх, задрав голову, и губы у него шевелились, и Волков, покосившись, увидел на этом сухом, костлявом, немолодом лице такое, чего человек обыкновенно никому не показывает, увидел голую, беззащитную любовь мастера к сделанному, и отвёл глаза, чтобы не смущать.

Машина ходила над полем кругами, ровно, тяжело, надёжно, и гул её моторов стоял над зелёной весенней землёй густой, уверенный, без единого перебоя, и это был хороший гул, честный, тот, что не обманет в чёрной высоте над дальней целью. Волков стоял, задрав голову вместе со всеми, и думал длинную свою думу, которую не с кем было разделить.

Он думал, что вот и носитель есть. Что теперь у страны есть чем донести то, что она однажды сделает. Что этот человек рядом, спящий по четыре часа, поднял из мёртвых машину, не зная, ради чего её поднимает, думая, что спасает свой любимый дальний бомбардировщик от закрытия, а на деле выковал руку для будущего грома. Что всё идёт, как надо, по частям, по звеньям: заряд зреет там, носитель готов здесь, экипаж отобран, и когда сойдутся однажды все три, заряд, машина и люди, тогда и переломится хребет всякому, кто вздумает грозить этой стране бомбой. Немцу ли, вчерашнему ли союзнику за океаном, который уже, Волков это знал, приценивается на солнечных террасах, как бы половчее прижать русских, — всем им придётся однажды считаться вот с этим ровным гулом над этим полем.

Только было в этой думе и второе дно, горькое. Носитель поспел раньше груза. Машина готова, а везти ей пока нечего, и будет нечего ещё долго. И стоять ей теперь, доведённой, обкатанной, укрытой в дальнем ангаре под особой охраной, и ждать, месяц за месяцем, год за годом, покуда там, под чёрной водой и в тиглях, дозреет её страшный однажды груз. Оружие, которое сделано раньше времени и ждёт своего часа, всегда есть немой укор торопливости или, наоборот, тихий знак дальновидности, и Волков не знал ещё, чем обернётся эта его дальновидность, добром или бедой, но знал, что иначе было нельзя, что носитель должен быть готов заранее, до последнего винта, чтобы в тот час, когда груз наконец ляжет ему под брюхо, не пришлось терять ни дня.

Машина зашла на посадку, коснулась земли мягко, пробежала, стала. Гул опал. И в наступившей тишине Незваль повернулся к Волкову, и в глазах его был вопрос, тот самый, который он не смел задать прямо, но который читался весь: ну как, товарищ Сталин, хороша? Не зря я её поднимал? Не закроете?

— Хороша, Иосиф Фомич, — сказал Волков, отвечая не на слова, а на этот немой вопрос. — Не зря. Такую машину закрывать грех, ты был прав, что торопился её довести. Она стране ещё послужит, попомни моё слово. Так послужит, как ты и не думаешь.

Незваль не понял последних слов, да и не мог понять, и Волков не стал объяснять. Он смотрел на воскрешённую машину, огромную, тихую теперь, остывающую на весеннем солнце, и думал, что вот ещё одно звено легло на место, ещё одна тайная опора будущего встала под невидимый пока свод, и что нести всё это по-прежнему ему одному, и знать одному, и ждать одному того дня, ради которого всё и делается, — дня, который он один во всём свете видел заранее, и которого, дай бог, чтобы не пришлось.