Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд
— А год? — странный говор, эти женщины и само место, где я оказалась, говорили только о том, что я крупно влипла.
— Одна тысяча восемьсот двадцать пятый от рождества Христова, — назвала дату Аграфена, повергая меня в отчаяние. — Помнишь, как звать-то тебя?
— Таня, — назвала себя машинально.
— Ну, вот и славно! — Прасковья с облегчением выдохнула. — Коль имя помнишь, остальное тоже придет. Чудо, что, вообще, выжила. Травы я тебе оставлю, будешь заваривать и пить по чаше в день, чтоб нутро твое зажило. Бог даст, может, и будут у тебя другие дети.
— Дети? — уставилась на женщину. В моем раздвоившемся сознании всплыли откровенные фрагменты чужого прошлого, где я несколько раз была близка с темноволосым красавцем и это не осталось без последствий. — Что с ребенком?
Женщины переглянулись, глядя на меня с жалостью.
— Скинула ты ребеночка-то, — Аграфена тяжело вздохнула. — И сама едва за ним не отправилась. Да вот, господь уберег.
Меня охватило странное чувство потери, будто внутри образовалась зияющая рана. Понятно теперь, откуда взялась режущая боль внизу живота. Вместе с неприятными ощущениями меня накрыло осознанием жуткой действительности.
Мамочки, куда я попала! — глухо застонала, закрыв лицо руками.
Следующая вспышка чужой памяти показала разговор Татьяны с графом. Она сообщила о беременности, желая порадовать светлой новостью. А он холодным тоном объявил, что рожать Татьяна отправится в дальнее имение. Негоже, дескать, перед его невестой с пузом ходить.
Новость о женитьбе графа и скорой разлуке повергла Татьяну в глубокое отчаяние. Она бросилась в ноги, умоляя оставить ее в доме. Но Дмитрий оттолкнул служанку и заявил, что сама виновата. Если бы не «обстоятельства», то никто бы ее никуда не отсылал.
Эти слова так крепко засели в голове девушки, что она решилась на безумный шаг, рискуя жизнью. Нарочно вызвалась на самую тяжелую работу, тягая чугунные утюги и ведра с водой. А в банный день задержалась в парилке подольше, что в итоге и спровоцировало выкидыш.
Дура, она и есть — дура! — мне оставалось только констатировать неприглядный факт. — Татьяна променяла собственного ребенка на сытую жизнь в барском доме и сомнительную честь стать графской подстилкой. А барин тоже хорош! Не виноват он, видите ли, в сложившихся «обстоятельствах»! Неужели не понял, что сам подтолкнул Татьяну к такому решению?
— Он заставил меня? — посмотрела на Прасковью, от которой не скрыть ни одну тайну этого дома.
— Молчи, девка! — шикнула она, оглядываясь на закрытую дверь. — Молчи, дура грешная! Не смей на барина тень бросать! Он и так тебя, считай, помиловал.
— Помиловал? — я обомлела, ощущая, как внутри рождается протест и жгучая ненависть к человеку, отправившему на смерть соблазненную им девушку и собственного ребенка. — Вот так радость! В ноги ему поклонюсь, как только смогу встать.
— Ты гляди, какая дерзкая! — хмыкнула Аграфена, собирая свои склянки в холщовый мешок. — Точно тебе говорю, Прасковья, бес в нее вселился. Гляди, как зыркает, будто сама барыня, а мы перед ней — слуги. В церковь ее надо сводить. Там, глядишь, бесы и выйдут.
— Тише, старая! — одернула старуху Прасковья. — Сами уже разберемся, а ты помалкивай и место свое знай. А не то граф осерчает, велит запороть на конюшне. А ты, шельма… — смерила меня раздраженным взглядом. — Лежи смирно и носа из каморки не высовывай. Слуги и так уже по углам шепчутся, ни к чему повод для сплетен давать.
Я скрипнула зубами и промолчала, понимая, что спорить сейчас бессмысленно. Не в том я положении, чтобы права качать. Не было никаких прав у крепостных в девятнадцатом веке, а до отмены рабства еще долгих тридцать шесть лет.
Глава 3
Уставившись в закопченный потолок, я лихорадочно вспоминала все, что знала из истории об этом периоде. Возлюбленного Татьяна звали Дмитрий, он же граф Шереметев, сын великого графа и крепостной актрисы.
Неужели он не понимал, каково это, жить между двумя мирами? Почему растоптал любовь девушки, которая ему доверилась? В памяти возник портрет графа, который стал немым свидетелем моей гибели в прошлом.
Пожалуй, для той меня, это был лучший выход. Я бы не смогла дальше учиться, жить в родном городе и ходить по улицам. Но, самое печальное, что смерть не избавила меня от проблем. Сейчас я оказалась в гораздо худшем положении.
Кто я теперь? Крепостная девка, у которой случился выкидыш? Чудо, что, вообще, выжила в условиях жуткой антисанитарии и варварских методов лечения. До открытия антибиотиков еще лет сто, если не больше. Да тут от банальной дизентерии загнуться можно!
Что я помнила о том смутном времени? — поморщившись, с силой потерла виски.
Сентябрь тысяча восемьсот двадцать пятого года: осталось три месяца до восстания на Сенатской площади. Граф Шереметев, в доме которого я оказалась, участвовал в организации военного переворота, нацеленного на свержение царской власти и отмены крепостного права.
Александр первый умрет в начале декабря от лихорадки, подхваченной в поездке по Крыму. Во время присяги новому императору Николаю на Сенатскую площадь заговорщики введут войска. Сергей Трубецкой предаст своих соратников и восстание останется без лидера.
Солдаты будут убеждены, что защищают законные права принца Константина. Генерала-губернатора Милорадовича, способного убедить солдат разойтись, убьют выстрелом в спину. А Николай первый отдаст приказ применить против восставших артиллерию. Погибнут сотни человек, а после последуют казни и ссылки в Сибирь.
И в сердце всего этого безумия я — бесправная крепостная, удел которой работать от зари до зари и угождать хозяину.
Женщины еще шушукались и возились, собирая грязные тряпки и договариваясь об оплате, когда в коридоре раздались гулкие шаги. Прасковья вытянулась по струнке, а Аграфена сжалась в комок и юркнула за топчан, на котором я лежала.
Дверь распахнулась с жалобным скрипом, и в