Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд

— Мы уж думали, не увидим тебя больше, — девушка бережно подхватила меня под руку и помогла присесть на койку. — Прасковья Ивановна запретила тебя навещать. А мы молились, свечки в домовой церкви ставили, честно-честно!

— Молились они, как же! — раздался из угла комнаты недовольный голос. Он принадлежал Глашке — девице лет двадцати, которая завидовала Татьяне и обозлилась на весь мир. — Чай, собственные грехи отмаливать ходила, а не душу ее, — криво усмехнулась, обнажая неровные зубы. — Поглядите-ка, все — «барыня» вернулась. Что, приелись графские харчи? Теперь с нами горькую кашу будешь жрать? Позорище! И за что только тебя в доме оставили, девку порченую?

— Молчала бы ты, Глаша, — окоротила ее третья соседка Анфиса. — Только ядом плещешь, а толку от тебя никакого. Вот узнает барин, что ты его решения осуждаешь, будет тебе некогда.

Я молча окинула взглядом девушек, понимая, что с ними теперь придется жить вместе, и тяжело вздохнула.

«Ты — ничто, моя вещь», — из головы не выходили слова Дмитрия.

Они раскаленными гвоздями впивались в мозг, нашептывая, что я навеки прикована к проклятому дому. У меня не было ничего своего, моя жизнь полностью находилась во власти незнакомого человека.

Первая неделя пролетела как в тумане. Организм восстанавливался быстро, но морально раз за разом я проваливалась в бездну, балансируя на грани отчаяния. Закрывая глаза, видела экран телефона с проклятыми фотками, будто вживую слышала жесткие слова Матвея, растоптавшего мои чувства. Его лицо сменялось на холодный взгляд Дмитрия, который наигрался со служанкой и бросил ее, потому что надумал жениться.

Нам обоим любовь не принесла ничего, кроме боли и скорой гибели. Ни одному мужчине после такого я больше не поверю. Никто из них не стоил и сотой части тех страданий и мук, которые нам довелось пережить.

Однако все когда-нибудь заканчивается. На утро восьмого дня Прасковья лично заявилась в нашу каморку, чтобы поднять пораньше и распределить фронт работ.

— Довольно прохлаждаться, Татьяна, — сурово произнесла она. — Пора тебе уже приносить пользу нашему барину.

За неделю я привыкла, что девушки поднимались рано и шуршали одеждой, собираясь на работу. Умывались ледяной водой над тазиком, поливая друг другу из кувшинов. Я вздрагивала каждый раз, когда вода обжигала кожу холодом.

Форменное платье служанки было пошито из серого льна, кусачего и грубого к телу. Поверх надевался длинный белый фартук, волосы закрывал чепец. Выбирать, что носить, не приходилось, никто и не роптал, давно не обращая внимания на все эти неудобства.

— Татьяна, сегодня идешь на черную лестницу, — распорядилась Прасковья. — Печи в малом флигеле надобно протопить, воду на кухню натаскать, медь в столовой вычистить до блеска.

Первый рабочий день превратился для меня в настоящий ад. Никогда не думала, что вода в деревянных ведрах может быть такой тяжелой. Ноша оттягивала руки так, что, казалось, вот-вот вывернутся суставы.

Подниматься по узкой лестнице с полными бадьями — настоящая пытка. Живот от подобной нагрузки моментально заныл, напоминая, что нельзя женщинам таскать такие тяжести. Но мои трудности никого не волновали. Наоборот, Глашка еще и толкнула плечом, когда проходила мимо.

— Шевелись, фаворитка немощная. Чай, не на балу теперь.

Закусив губу до крови, я промолчала. Гордость, которая прежде позволяла ставить хамов на месте, превратилась в тяжелый камень.

Слышимость на антресолях хорошая. За склоки Прасковья сразу отправляла спорщиков на конюшню, где пара конюхов охаживали их плетьми.

Да и что тут ответишь? С опозоренными девками никто особенно не общался. Пока меня граф выделял многие заискивали, пытались завести дружбу. А как стала неугодной, вмиг отвернулись и проходили мимо, будто я пустое место.

Но самым неприятным оказалось не презрение слуг, а чистка печей. Приходилось выгребать золу руками, пачкаясь в жирной копоти, которая забивалась под ногти, в поры кожи, волосы. Щелок, с которым мыли полы и стирали вещи, разъедал мелкие трещинки на пальцах, раздражал кожу.

Мне дико не хватало крема, чтобы смазать мелкие ранки. Да много чего не хватало, чему в прошлой жизни я не придавала значения. О туалетной бумаге тут никто не слышал, а сами ретирадники (уличный туалет с выгребной ямой) находились во дворе, куда не набегаешься. Всего пять штук на почти сотню человек прислуги. Господа ходили в специальные горшки, выносить которые надлежало слугам. Противное занятие, но это смотря, с чем сравнивать.

Единственный человек, которому были не безразличны мои страдания, это Феклуша. Она помогала, когда видела, что я загибаюсь под тяжестью ведер. Жалела меня, поддерживала добрым словом. Но я видела, что ей тоже непросто. Нас всех нагружали работой так, что к ночи мы падали от усталости.

— Спасибо, Феклуш, — выдохнула еле слышно, когда в очередной раз чуть не надорвалась с этими ведрами. — Я справлюсь.

— Ты только под ноги барину не попадайся, — предупредила она, озираясь. — Он сегодня в дурном расположении духа. Все в доме про свадьбу с этой немкой толкуют. Злой, говорят, как черт.

Как же мне в этот момент было наплевать и на графа, его невесту и их чертову свадьбу. Анна Бенкендорф была для графа выгодной партией. За несколько дней все эти тайные общества и декабристы отошли на второй план.

Какое мне до них дело, когда я не чувствовала ног от усталости? Спина превратилась в сплошной комок боли, а низ живота предательски ныл каждый раз, когда приходилось затаскивать громоздкие бадьи по лестницам.

Вторая неделя моей новой жизни подходила к концу, когда в коридоре раздался резкий звонок колокольчика.

— Это тебя! — Глашка злобно зыркнула на меня завистливым взглядом. — Иди уже, «радость» наша. Его Сиятельство желают чаю из твои рук.

У меня в груди все перевернулось. Зачем я ему понадобилась? Неужели остыл и решил вернуться к сломанной игрушке?