Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд
Граф Дмитрий Николаевич Шереметев выглядел точно так, как на портретах. Только они не могли передать животного магнетизма и особого ореола властной силы, исходящие от этого человека.
— Выйдите все! — приказал он, глядя только на меня.
Прасковья и повитуха исчезли так быстро, будто их сдуло сквозняком. А мне сделалось не по себе от давящей ауры графа и пытливого взгляда, соединившего в себе раздражение и скрытую тревогу.
— Жива, значит, — кивнул он в такт своим мыслям. — Ты доставила много хлопот. Я надеялся, что твой деликатный вопрос разрешится гораздо тише и быстрее. Ты понимаешь, что твои стенания могли привлечь внимание тех, кому о подобных вещах знать не следует?
— Простите, Ваше Сиятельство, что не умерла и расстроила вас этим фактом, — выдохнула хрипло, ощущая, как бешено колотится сердце. — В беспамятстве я себя не контролировала, но вы ведь легко могли оборвать мои мучения. Или рука не поднялась?
— Ты дерзишь мне? — у графа брови взметнулись наверх, и он шагнул к кровати, нависая надо мной своим немаленьким ростом. — Кажется, ты забыла свое место! — процедил он. — Ты — моя собственность, Татьяна. Я волен сделать с тобой, что захочу. Будь благодарна, что не отправил в дальнее имение, как собирался.
— Благодарна? — на глаза навернулись слезы жгучей обиды и несправедливости, но я не позволила пролиться ни одной слезинке. — За что? За то, что не оставили выбора и обесчестили меня? Или за гибель невинного существа, которое стало для вас помехой одним только фактом своего существования?
— Молчи! — граф резко наклонился ко мне и схватил за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Иначе велю выпороть на конюшне. Ты не в том положении, чтобы рассуждать о выборе. Ты — ничто, моя вещь, с которой я волен делать, что захочу!
— Так, прикажите! — выпалила, содрогаясь от страха, что он действительно может сделать со мной, что угодно, и закон при этом будет на его стороне. — Вы ведь уже убили меня и своего нерожденного сына… Живите с этим, как знаете.
Граф отпрянул, будто обжегся. В его взгляде что-то изменилось. В комнатке повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи.
Молчать надо было! — дала себе мысленную оплеуху. — Молчать, потому что крепостные девки не имели права так разговаривать с хозяевами. Но я каждой клеточкой противилась вопиющей несправедливости и просто не могла по-другому. Быть может, позже научусь опускать взгляд и терпеть оскорбления в свой адрес. Но сейчас чувствовала себя так гадко, будто извалялась в грязи.
— Ты изменилась, Татьяна, — холодно произнес Дмитрий, нарушив затянувшуюся паузу. — Стала какой-то чужой. Взгляд совсем другой, манера речи. Не понимаю, куда делась та испуганная девчонка, которая клялась мне в вечной любви, трепетала от одного только взгляда и была готова на все?
— Она умерла, Дмитрий Николаевич, — печально усмехнулась, ощущая боль несчастной девушки из девятнадцатого века, как свою. — Умерла в тот миг, когда осознала, что между хозяином и его вещью любви быть не может. Я больше не верю вам и не надеюсь на вашу милость.
Граф долго смотрел на меня, а я, ничуть не тушуясь, не отводила прямого взгляда, в котором застыла вся моя боль от предательства в прошлом и горького настоящего.
Дмитрий первым разорвал зрительный контакт и выпрямился, поправляя накрахмаленные манжеты рубашки. Развернувшись, он направился к двери и уже на пороге остановился, бросив через плечо:
— Поправляйся, Татьяна. Твою дерзость я спишу на помутнение рассудка после болезни. Даю тебе неделю, после чего вернешься к своим обязанностям. И упаси тебя бог еще раз заговорить со мной в таком тоне!
Глава 4
Невольно вздрогнув, когда за графом громко захлопнулась дверь, я обмякла, осознавая, что все это время была натянута, как струна. На душе кошки скребли и клокотала не выплеснутая ярость, перемешанная с липким страхом перед Дмитрием. От одной мысли, что моя жизнь полностью зависела от этого человека, волосы на коже становились дыбом.
А эта его угроза напоследок? Он ведь не шутил, что за очередной дерзостью последует наказание. Слова из учебника, что крепостных били плетьми и наказывали за малейшую провинность, обретали иной смысл.
Меня никто не защитит в этом доме! Здесь всем плевать на мои желания, да и на мою жизнь — тоже.
Я никому не нужна!
Однако долго предаваться унынию и рефлексировать мне не дали. Скрипнула дверь, и на пороге возникла Прасковья с выражением странной деловитости и облегчения на лице.
— Ну, будет тебе валяться, Танька, — проворчала она. — Жива — и слава Богу! Вставай, нечего тут разлеживаться. Барин велел тебя в девичью перевести, на антресоли (помещения с низкими потолками в верхней части здания, под крышей, в арочных проемах).
Подняться оказалось непросто. Противная слабость не позволяла сделать лишнего движения без того, чтобы не закружилась голова.
Стоило опустить босые ноги на холодный пол, как комната закачалась, будто палуба корабля. Живот отозвался тупой болью, напоминая о недавней потере.
Но у Прасковьи не сорвешься. Она крепко подхватила меня под локоть и потащила за собой. Я еле успевала переставлять ноги, глазея по сторонам и цепенея от страха, что все это происходит на самом деле.
Антресольные этажи пахли застоялым дымом, низкие потолки давили на плечи, а каждый сантиметр свободного пространства был чем-то занят. Девичьей оказалась тесная комнатка, куда втиснули пять узких кроватей, застеленных лоскутными одеялами.
Возле каждой притулилось по небольшому сундуку для личных вещей, а остальное свободное пространство было занято нагромождением тазов и завешано веревками с сушившимся на них бельем. Спертый запах воска, дешевого мыла и пота вызывал тошноту.
— Танюша! Живая! — ко мне бросилась темноволосая хрупкая девушка.
Память услужливо напомнила, что это младшая горничная Фекла. С этой девушкой у прежней