Таверна на прокачку 8 - Олег Валентинович Ковальчук

Кончилось тем, что они так и затащили его на волокушах, подставив две слеги, как полозья.

Связали его накрепко и особым образом. Он ведь медведь, и сила у него нечеловечья. Вон, с двумя глубокими ранами в брюхе, а даже и не думает о том, чтобы умирать. В итоге привязали передние лапы к задним, за спиной, да с перехватом на шее. Волох вязал умело и с запасом. Такие верёвки перерубить-то сразу не удастся, не то, что разорвать. Никуда не денется Корней.

И лишь после того, как Анатолий убедился, что полумедведю некуда деться, он влил ему в пасть исцеляющее зелье.

— Волох, смотри за ним, — сказал Анатолий. — Если начнёт обращаться человеком, проверь, чтобы из пут не выбрался.

Волох кивнул.

— А ты знай: Будешь дурить, я тебя убивать не стану, но сделаю тебе так больно, что будешь о смерти молить. Так что лежи смирно.

Волох по большей части отмалчивался, но, когда загрузили Корнея в телегу и тронулись в путь, не выдержал-таки.

— Для чего он тебе? — негромко спросил бывший охотник.

— Он пригодится, — неопределённо ответил Анатолий.

— Если для награды, то зачем его живым тащишь? Это и ему пытка, да и нам мороки много.

— Живой он принесёт больше пользы, чем мёртвый, — ответил Анатолий. Он явно не спешил раскрывать свои намерения, но Волох всё рассуждал.

— Он опасный воин. Ещё и перевёртыш, Такие и на втором ранге предельно опасны. А этот по всей видимости на третьем давно. Таких в дружину охотно берут и про грехи забывают. Ты его видимо хочешь барону Грегору отдать?

— Скажу так: у Грегора, на одного верного человека точно будет больше, — ответил Анатолий. И лицо его было мрачным. — И это не из-за золота. Считай это долгом чести.

— Не много чести у разбойника, — хмыкнул Волох, но поморщился. Вспомнил, как и сам наделал глупостей под началом не того командира.

— У каждого своя честь, свои грехи и свои способы договариваться с прошлым, — ответил Анатолий и замолчал.

Волох подождал немного, но кивнул и больше не расспрашивал.

Зато Корней лежал в телеге, и очень хотел, чтобы этот разговор не заканчивался. Очень уж не нравился ему тон Анатолия, и туманные формулировки.

Корней хорошо знал, что нет ничего страшнее неопределённости. И сейчас ему было очень страшно. Он не решался даже пошевелиться.

То и дело кривился от боли, но не решался даже малейшего звука издать. Что-то было в Анатолии такое, что вызывало в могучем воине животный ужас.

Ехали до темна, и потом всю ночь.

Медведь и не думал умирать. Тем более, Анатолий еще дважды вливал ему в глотку разведённое зелье из тех, что дали Макс и Елена.

Ближе к ночи Корней набрался смелости:

— Зачем я тебе, а? Ты ведь не колдун какой, да не благородный — это они любят души помучить перед смертью.

Анатолий даже не отреагировал, хотя Волох тоже навострил уши.

— Ты молчишь? Думаешь, я как телок на заклание пойду? Да я язык себе откушу. Подохну. Ясно? Не хочу, чтобы меня мучили. И терпеть не стану.

Анатолий молча передал вожжи Волоху, затем, провозившись несколько минут, хорошенько завязал Корнею рот таким образом, чтобы он не болтал и не мог сцепить челюсти.

— Не хочет он, — произнёс Анатолий, впечатывая каждое слово. — А люди, которых ты резал, хотели такой смерти? А мужики, которых ты обманом на путь разбойничий толкнул, хотели в земле лежать? Они все мертвы из-за тебя. Бессмысленно и бестолково. Если считаешь, что можешь чего-то требовать, ты заблуждаешься. Ты обезумевший зверь, а с такими речи не ведут. Из таких в лучшем случае делают чучело. Так что, если не хочешь, чтобы твоя медвежья голова висела над чьей-нибудь притолокой, лежи и молчи.

Речь Анатолия Корнея не успокоила. В одном он уверился — Анатолию на Корнея плевать. Он на него смотрел такими мёртвыми глазами, будто на предмет. Но тогда зачем он ему?

Корней давно забыл те времена, когда был ребёнком. Многое с того времени миновало. Да и детство у этого ребёнка было не сахар, полное лишений, унижений и побоев. Но если бы сейчас Анатолий развязал Корнею рот, тот сказал бы лишь одно слово: «Мамочка…».

* * *

Вчера был очень непростой день, а ужин и того сложнее.

Но благо, когда расходились спать, Елена на меня уже не обижалась, и даже не ворчала на Павла.

К слову, в дом они отправились вдвоём. Елена пошла к себе, а Павел, будто так и должно быть, отправился следом. А Елена и не возражала.

В итоге, я даже не помнил, как отправился спать. Причём проснулся в своей комнате, в обнимку с Никой. Значит Николай спал у себя, а Вера, по всей видимости, отправилась с отцом и Михаилом к Дарье. Сыча осторожно доставили к Глафире. Она уже не распекала своего мужчину, по большей части жалела и причитала каждый раз, когда он охал от боли. К тому же все вокруг говорили, что он настоящий герой, а Глафире очень повезло.

К концу вечера, Сыч перестал подшучивать над Павлом, и всё больше нахваливал его, Николая и Анатолия. И даже сказал пару скупых слов на счёт Волоха. правда, стараниями Николая, в истории Сыча стало куда меньше совсем уж невероятных подробностей.

Я кое-как потянулся, шипя от боли в задубевших мышцах и зябко ёжась, направился во двор, чтобы умыться.

Ника, такая же сонная, кое-как разлепив один глаз, пошатываясь направилась за мной следом. Будто это она вчера весь день готовила на ораву голодных воинов.

Кое-как умывшись, принялся за зарядку.

Сначала было очень тяжко. Руки и ноги не слушались. Спина то и дело простреливала болью, но я не собирался давать поблажек телу и старательно разгонял кровь. Уже через три минуты, чувствовал себя совсем новеньким.

Рассветное солнышко светило, утренний воздух бодрил, озёрная вода искрилась в лучах солнца. Благодать. Даже присел на полено, чтобы насладиться этим моментом.

В прошлой жизни, для того чтобы увидеть подобное, нужно было много часов ехать прочь от города, а тут нужно просто выйти из дома. Благодать.

А потом всё снова вернулось в привычное русло.

Прибежал Генка с обычным вопросом:

— Ну что,