Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд

— Я уже уничтожен, Таня, — Дмитрий тяжело вздохнул. — Это случилось в тот день, когда я позволил высечь тебя. Если же сдам сейчас, то окончательно перестану быть человеком. Пусть лучше я разорюсь и отправлюсь в опалу, чем сяду в кресло министра, обагренное твоей кровью.

— Но это же такая власть… — прошептала, не веря тому, что он действительно отказался от высокой должности ради меня.

— Власть без чести — это кандалы, — Дмитрий притянул меня к себе, прижимаясь лбом к моему плечу. — Ты сказала, что знаешь будущее. Скажи мне, Таня, я правильно поступил?

Я отстранилась, вглядываясь в бледное лицо графа. Взгляд соскользнул на повязку на плече, затем на нелепую роскошь вокруг нас. В моем будущем такие поступки называли нерациональными, глупыми и самоубийственными. Но для меня это было самым ценным, что только можно представить.

— В моем времени, Дмитрий Николаевич, о таких людях, как вы, пишут романы, — я ласково коснулась его щеки. — И это лучший поступок, который я видела за два столетия.

Дмитрий перехватил мою ладонь, сжимая ее горячими пальцами. Он притянул меня к себе, вынуждая присесть совсем рядом. Меня окутало облаком мужского запаха, смешанного со стойким ароматом лекарств. Внутри я невольно замерла, как натянутая струна.

— Романы? — выдохнул он мне в губы и зарываясь пальцами здоровой руки в волосах. — Я бы предпочел, чтобы ты написала нашу историю сама, здесь и сейчас.

Подсознательно я этого ожидала, но все равно вздрогнула, когда его губы накрыли мои требовательным поцелуем. Жадным, иссушающим, будто он пытался убедиться, что я не иллюзия, порожденная лихорадкой.

На мгновение я замерла, позволяя бушующему внутри океану взять верх. Каждая клеточка предательски откликалась на эту близость. В груди разгорался пожар, а внизу сладко заныло. Но память быстро охладила мой пыл, напоминая о порке, рубцах на спине и мучительно долго заживающем переломе.

Я решительно уперлась ладонью в его грудь, ощущая под пальцами крепкие мышцы, обтянутые шелком рубашки и тугой повязкой. Дмитрий непроизвольно вздрогнул, когда случайно затронула рану. Я поспешно отстранилась, ощущая, что его боль на секунду передалась мне.

— Не надо, — произнесла глухим голосом, когда он попытался меня удержать. — Дмитрий Николаевич, тот факт, что вы отказались от министерского кресла и спасли меня от Бенкендорфа не означает, что я из благодарности тут же прыгну в вашу постель.

— Жестокая женщина, — с мукой в голосе произнес граф, неохотно откидываясь на подушки. Руку мою он выпускать не подумал, только сжал покрепче. — Но, вообще-то, ты уже в моей спальне, сидишь на моей кровати. Куда уж дальше прыгать-то?

— Дмитрий Николаевич, вы понимаете, о чем я, — поднялась, поправляя смятое платье. — Свобода, которую вы дали, — это не только право уйти от вас. Также она означает, что я могу говорить «нет» даже вам. Особенно вам!

— Дерзкая! — восхищенно выдохнул он. — И такая желанная. Будь уверена, Танюша, я все равно добьюсь своего. Не силой, так терпением.

— Ни сила, ни терпение не помогут, — хмыкнула я. — Задумайтесь лучше о том, что за дверью стоят преображенцы, слуги в коридорах шушукаются и до сих пор не верят в свободу. Нам необходимо подумать, что сказать государю. Если не убедим его в своей полезности, эта спальня быстро сменится казематами.

Дмитрий горько вздохнул, но при этом не отвел пылающего страстью взгляда. И я бы ни за что не призналась ему, как сладко было в его руках, какой огонь пробуждали в крови его поцелуи.