Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд

Я замерла, раздумывая над ответом. Любое мое слово могло быть использовано против, но также оно могло решить судьбу страны на сто лет вперед.

— Ваше Величество, — произнесла решительно. — Ваше правление началось с крови, и этой же кровью может закончится, если вы не услышите меня. Вы подавили бунт офицеров, но вы не подавили нужду народа.

— Продолжай! — Николай опасно прищурил глаза.

— Россия стоит на пороге великих перемен. Если вы не отмените крепостное право сами, мудро и по закону — ваши внуки увидят, как народ сметет его снизу. И тогда не уцелеет ни трон, ни империя. Революция — это не заговор кучки дворян, а пожар в лесу, где ветки и сучья — бесправные люди. Дайте им землю и право называться людьми, а не имуществом. И тогда ваше имя прославится на века.

— Предлагаешь разорить дворянство? — угрожающе тихо переспросил государь. — Ты понимаешь, что требуешь невозможного? За такое мне завтра же вонзят в спину нож те, кто сегодня клянется в верности.

— Я предлагаю избежать катастрофы, которая превратит Россию в пепелище, — дерзко вскинула голову, позабыв о наставлениях Прасковьи. — Прогресс нельзя остановить штыками, как нельзя остановить огромную волну. Но можно оседлать ее и вознестись на вершину.

— Государь, позвольте мне сказать? — Дмитрий поднялся и встал рядом со мной. — Не ищите в словах Татьяна подвоха или дерзости. Она говорит так, потому что знает правду. И ей больно за отечество. Но мы предлагаем начать с малого — армии и медицины. Рассмотрим введение «Медицинского устава», который спасет жизни ваших солдат, начнем обучение фельдшеров из числа вольных крестьян. Создадим санитарные корпуса. В этих нововведениях нет политики, но они помогут установить порядок. Если позволите, я докажу, что вольный человек работает лучше, чем раб под палкой. Мы начнем изменения с одного из ведомств, введем выкуп земель, создадим крестьянские банки. И вот когда остальные увидят результат, тогда можно будет говорить о массовом внедрении таких перемен. Люди привыкнут, и эти изменения не вызовут в них ярого отторжения.

Дмитрий подал Николаю папку, над содержанием которой мы работали последние ночи.

— Посмотрите, Ваше Величество, я начал с себя. В моем доме больше нет крепостных. И знаете что? Доходы ничуть не упали, люди работают усердно, зная, что трудятся на благо себя и собственных детей. Странноприимный дом — лишь малая часть того, что мы можем построить вместе.

Николай внимательно выслушал Дмитрия, заглянул в отчеты, собранные в папке. Он колебался, явно опасаясь демонстрировать страх перед переменами. Его, несомненно, влекло желание стать человеком, который войдет в историю не только, как палач декабристов. Но и его сомнения относительно новой смуты я тоже понимала.

— Вы оба — безумцы, — произнес он, выдыхая устало. — Но, возможно, именно такие России и нужны. Оставьте бумаги, я изучу их. Но помните, если хоть слово из ваших проектов послужит поводом к волнениям в народе, я лично подпишу ваш приговор.

Когда мы вышли из кабинета, у меня предательски покосились ноги. Дмитрий подхватил меня под локоть, не давая упасть.

— Мы сделали это, — ошеломленно произнес Шереметев, проникаясь важностью момента. — Бросили вызов самой истории.

— Мы просто пытаемся выжить, — я выдохнула, глядя на бесконечные анфилады дворца.

Обратный путь мы проделали в тяжелом молчании. Предложения, вынесенные императору, накладывали огромную ответственность, от осознания масштаба которой становилось не по себе.

Следующие дни после аудиенции превратились в безумный калейдоскоп. Если раньше я считала тяжелой жизнь крепостной девки, то роль советницы при графе оказалась настоящим марафоном на выживание.

За нами установили постоянный надзор. Люди в серых шинелях постоянно маячили в поле зрения: возле Фонтанного дома и на улице. В больничном флигеле воцарился почти военный режим. Ремез хоть и ворчал, но исправно кипятил инструменты, а студенты-лекари боялись подойти к больному, не сполоснув перед эти руки в спирте. Я металась между домом и больницей, составляя таблицы учета, закупки медикаментов и пытаясь внедрить хоть какое-то подобие нормальной гигиены.

«Летучие кареты» уже стали привычным явлением на улочках Петербурга и начали расходиться по соседним крупным городам. Лекари под руководством Гааза и Мухина постепенно превращались в грамотных хирургов и докторов.

Каждый мой шаг или сказанное слово ловили десятки ушей, за которыми я ощущала не только императорский присмотр, но и присутствие Анны Бенкендорф.

В тот вечер я допоздна засиделась с отчетами в госпитале, когда ко мне подошел один из младших лекарей. У парнишки тряслись руки и взгляд бегал по сторонам, как у затравленного зайца.

— Татьяна Степановна! Там, в каретном сарае привезли солдата из Преображенцев. Вроде рана пустяковая, но он хрипит страшно. Ремез на операции, у других лекарей пересменок. Может, посмотрите? Он очень просит вас позвать, «ангела чистоты».

— Почему сарай, Семен? — я нахмурилась, не понимая, что меня настораживает. — Найди санитаров, пусть занесут внутрь.

— Так, заняты они. Ремез с поручением куда-то отправил. А там лошади испугались, карета в арке застряла. Солдат тяжелый, опасно его ворочать, — Семен отвел глаза.

— Ладно, веди, — я вздохнула, оглядывая опустевший холл.

С минуты на минуту должен был подойти Дмитрий. Охраны опять же хватало, слуг. Кстати, они бы могли помочь перетащить своего товарища. Но для этого нужно было найти старшего и отдать приказ, без которого солдаты не имели права покинуть пост.

Мы вышли через черный ход на морозную улицу. Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега. В узком проходе между корпусом и каменной стеной было темно, хоть глаз выколи. Семен шел быстро, почти бежал, я едва поспевала за ним.

— Ну, и где же он? — заподозрила неладное, когда лекарь завернул за угол, а там оказался тупик.

— Вот здесь. Тут он… — Семен всхлипнул и кинулся прочь, растворяясь в снежной пурге.

Я не успела обернуться, как из тени выросли две массивные фигуры. В нос ударил запах перегара, табака и немытого тела. Прежде чем я успела закричать, меня