Кладбище парусников - Игорь Алмазов

* * *

К полуночи ветер упал совсем.

Паруса обвисли, шлюп встал. Стало так тихо, что я слышал, как скрипит у Фёдорова койка, когда он поворачивается во сне. В тишине пришёл запах.

Пахло тухлым яйцом, густо и тяжело. Запах стелился понизу, по палубе и в люки, и в кубрике от него проснулись до вахты. Решили, что это трюм. Евдокимов послал человека с фонарём вниз, смотреть льяло. Человек вернулся и сказал, что воды в льяле на вершок и внизу этого духа меньше, чем наверху. Пахло, стало быть, снаружи. Этого я испугался больше, чем испугался бы гнилого льяла, его можно откачать.

Я поднялся наверх. Там было черно и тихо, и вода у борта не светилась. Вахта стояла с мокрой ветошью на лицах, баковые по моему утреннему назначению, прочие глядя на них. Головнин стоял на шканцах и раз при мне поднёс к носу платок и отнял, будто проверял, не пройдёт ли.

Химики этого века звали такой воздух печёночным. В моём веке звали его иначе, и то, что я про него знал, мне не нравилось. Газ этот тяжелее воздуха и ест глаза. Ежели его много, валит с ног, и валит тихо. Я спустился вниз. Новицкий в кресле дышал часто и мелко. Прошка по моему слову подоткнул ему под спину вторую подушку, чтобы голова легла выше. Наверху дышали тем же самым, и другого воздуха у меня ни для кого не было.

На рассвете я вышел на палубу. Шлюп стоял в рыбе.

Мёртвая рыба лежала брюхом вверх в несколько слоёв, и полоса её уходила до самого горизонта. Когда задул слабый ветер, шлюп раздвигал её бортами, как лёд, и за кормой оставалась борозда, которая тут же затягивалась. Я считал птиц, по привычке. Не было ни одной.

— И рыба в реке издохла, — сказал Прошка за моим плечом. — И река воссмердела. Так у батюшки и читано.

С бака потянулись было с вёдрами, набрать рыбы на котёл, раз уж сама пришла. Впереди всех стоял с ведром Ерохин. Глаза у него ещё слезились, и рубаха на животе топорщилась бандажом. Тянуть полное ведро через фальшборт ему было нельзя. Я пошёл, но Евдокимов успел раньше. Он завернул всех от борта и встал у фальшборта, расставив ноги. Что в этой рыбе, я не знал. Всплыла она оттого же, отчего пахло.

И только тогда заметили цвет.

Белая краска на фальшборте за ночь почернела, и с внутренней стороны борта тоже, пятнами, как от копоти. У Наумшина, я увидел, почернел образок на шнурке, и он держал его на ладони, не пряча.

— Пометили нас, вашбродь, — сказал он, не оборачиваясь. — Вода горела, вода кровью стала, рыба задохлась. Теперь вот и кресты.

Слов против этого у меня не было, и я их не искал.

Внизу у двери лазарета меня ждал Любушин с описью кают-компании. Серебро там почернело всё, до последней ложки, и против каждого предмета в описи у него стояло «серебряный». Опись он держал обеими руками, и ответа у него на этот раз не было. У офицеров почернели пуговицы на мундирах. Фёдоров тёр свой медный крестик о рубаху, долго, и не оттёр.

Последним почернело то, что считаю я. Ланцеты в ящике остались светлые, сталь газ не взял. Почернели серебряный катетер и зонд из портсмутского набора. Я провёл по зонду пальцем, и налёт сошёл бледной полосой, и то не весь. Отчистить, стало быть, можно мелом, было бы кому. Мел для этого у меня как раз нашёлся, тот самый, портсмутский, в двух банках из-под хины, пополам с сухарём.

Серебро газ съел за одну ночь. С полуночи до света им дышали все, сто двадцать девять человек. Нет способа, чтобы очистить воздух так, как я делал это когда-то в прошлой жизни. Поэтому мне остаётся только одно…

Мне пришлось ждать ветер.

Ветер пришёл с юга на вторые сутки, и к утренней склянке шлюп вышел на чистую воду. Дух уходил слоями. Сперва его сдуло с палубы, к полудню выветрился кубрик, где люки были открыты настежь, а в лазарете он держался до вечера, потому что протока у нас нет и воздух ходит туда через один люк. Мёртвая рыба осталась за кормой длинной серой полосой, и по ней было видно, где шлюп тащился двое суток. Я стоял у гакаборта, покуда она не ушла под горизонт.

Потом я пошёл на бак искать болезнь.

Лбы я щупал каждому, кто стоял на баке в ночь газа, и каждому считал пульс по часам. В зев смотрел на свету, у фальшборта, придавив язык ложкой, и всякий раз ждал налёта на миндалинах или сыпи по нёбу. Наумшин разевал рот так, что хрустнуло в челюсти, и косился на ложку. Жара я не нашёл ни у одного. Пульсы шли те же, что до газа, у Наумшина семьдесят два, у Ерохина семьдесят шесть. До обеда я перещупал всю баковую вахту, и записать в журнал словом и числом мне было нечего.

Было другое, и было у многих. У половины бака садился голос, к вечеру сипели, как гуси, а к утру отходили. У троих в ту ночь шла носом кровь. Двоих рвало до рассвета, и оба просили меня про рвоту не писать, на баке её уже считали за порчу. У Ерохина сыпь сошла, и кожа на предплечьях шелушилась ровно по той черте, где кончалась забортная вода. Бандаж на нём сидел как надо, грыжа не выходила.

Ермакова я посадил на бухту каната, задрал ему голову к свету и смотрел в нос. Кровь шла у него спереди, из перегородки, где жилки лежат под самой кожей, и засохла коркой. Слизистая была сухая и красная, и по ней шли мелкие трещины. В прошлой жизни такие носы я видел у рабочих из травильного цеха.

— Порча это, вашбродь, — сказал Ермаков, не опуская головы. — Кресты-то почернели.

Спорить я не стал. Велел ему не сморкаться до вечера и корку не трогать, и он сидел, боясь шевельнуть носом.

В тетради всё это легло у меня в столбец под числом. Двадцать восьмое января, девятое февраля. Отравление это было, и в прошлой жизни я подписал бы его не задумываясь, с замером воздуха на руках. Здесь у меня была сиплая глотка и засохшая