Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Новицкому та ночь, когда дышать было нечем, обошлась дороже, чем всему баку. Пульс я взял у него на запястье, как всякое утро, и не досчитал до половины минуты, когда он заговорил сам.

— Девять, — сказал Новицкий. — И дважды парой, подряд.

До конца минуты вышло девять. Прежде перебои шли у него вразбивку, по одному, и между ними сердце успевало выровняться. Нынче они сбивались и по два разом. Трубку я переставлял долго, от соска к подмышке и под лопатки, и тоны доходили до меня глуше вчерашнего. Внизу, под лопатками, с обеих сторон мелко трещало, и вчера этого треска не было. Лёгкие у него наливались.

— Водянка в грудь пошла? — спросил он.

— Пошла, ваше благородие.

— Подушку пусть Прохор подымет ещё, — сказал он. — Ниже откинусь, так не продышать.

— Наперстянка у нас осталась, ваше благородие? — спросил я.

— Унции полторы, листом, прошлогодняя, — сказал он. — Я её не беру. От неё рвёт.

В Рио я её ему не назначил. Там я своими руками качал на ковре человека, которого она остановила, и после той ночи не мог выговорить этого слова. С тех пор прошло два месяца, и в груди у него стояла вода, от которой он задохнётся вернее, чем от наперстянки.

— Берут её не так.

Он открыл глаза.

Лист её у здешних лекарей идёт в отвар, кружками, покуда не вырвет, и по рвоте судят, что довольно. Оттого от неё и мрут. Я помнил другое: что сила её копится в теле и не уходит по неделе, что давать её надо малыми долями и считать пульс дважды в день, и что первым признаком отравы бывает не рвота, а урежение пульса и жёлтые круги в глазах.

— Считать будете вы, — сказал я. — Пульс и мочу. Это я вам поручаю как больному.

Отвесил я ему по грану листа трижды в день, на четыре дня, и положил на четвёртый убавить до двух раз. Пульс велел считать в восемь и в восемь, полную минуту, и записывать число, а не слово. Ежели упадёт ниже пятидесяти или станет мутить без рвоты, или жёлтое пойдёт в глазах, бросать тотчас и звать меня в любой час.

В тетради против его фамилии я вывел первую строку про Кальяо. «Свезти на берег, в госпиталь, на покой». Перо я ещё держал над бумагой, когда пришла вторая мысль. Порт испанский, и по всему здешнему берегу идёт война. Русского штаб-лекаря с водянкой в груди на берег роялистской крепости никто не пустит, разве что под караулом, в их собственный госпиталь, к их лекарю.

* * *

Скородумов мялся вторые сутки. Наряд его кончился, сухари были пересчитаны, а он всё поднимал на меня глаза и опускал их, едва я оборачивался. После обеда я отослал Прошку на камбуз за кипятком и спросил фельдшера прямо, один раз.

— Что вы видели в хлебной камере, Владимир Гаврилович?

Он поставил таз на рундук и мял в руках край фартука.

— Я, вашбродь, не наряда боюсь. Наряд я отбыл, на то и служба, — он поглядел на дверь. — Меня туда поставили, чтоб было на кого показать. Найдётся там худое, скажут, двое суток при местах сидел фельдшер, фельдшер и сделал. Скажут, фельдшер пьёт, оттого и полез. А я ж с тех пор и не пил, да кто поверит.

— Что найдётся?

— Три места с портсмутским нумером вскрыты, вашбродь, и переложены. Зашиты заново, и нитка на швах другая, тоньше прежней. Рогожа на них лежит изнанкой наружу. Мел там лежал, приёмщиков кусок. Я его в первый день обмёл и положил на рогожу, где был. С палец длиной. А вчера к ночи остался огрызок в ноготь.

Разрешение я взял у шкипера на сухари, щупать на подмочку, как беру всякую неделю. Шкипер дал фонарь и хотел дать к нему Сысоева. Понесёт фельдшер, сказал я, и вдвоём мы спустились в хлебную камеру.

Темно там и в полдень. Скородумов держал фонарь у трапа, на вытянутой руке, подальше от сухарей, и свет доходил до мест жёлтый и слабый. Смотрел я больше руками, от края к середине, как смотрю рану. Рогожа на крайнем месте была колючая, на втором тоже. На третьем пальцы мои нашли изнанку, мягкую, с соломенной бахромой наружу. Шов шёл частый и ровный.

За переборкой, в шкиперской, кто-то ходил, и всякий раз, как скрипели доски, Скородумов поднимал фонарь выше. Соль в швах лежала сбитая, и в одном месте её подсыпали свежей и сухой, а кругом она слежалась от сырости. Пахло солью и прелым мехом, и ещё свежим свечным салом, хотя огня в камере держать не велено. Я провёл ладонью по бимсу над местами, и на пальцах осталась жирная копоть. Старой такая не бывает.

Метки и нумера я осмотрел на всех двенадцати. На девяти краска была старая, сухая, и мел под ней полустёртый, к пальцу он не приставал. Одно из этих девяти вскрывали при мне, при Филатове, после течи, и шов на нём я помнил. На трёх вывернутых метку навели заново, краска ещё липла, и мел под ней мазался. Скородумов за моей спиной втянул воздух сквозь зубы и поднёс фонарь на шаг. Нумер стоял прежний, портсмутский, и рука была та же, с длинным хвостом у семёрки. Рогожу перевернули, старое ушло внутрь, и кто-то вывел всё снаружи заново, по-старому, рукой приёмщика, и вывел хорошо. На три нумера столько мела не уходит. Остальное писали где-то ещё.

Такую семёрку, с тем же хвостом, я видел в Портсмуте на своих шести местах, на ящиках Черкасова. Принимал их тот же приёмщик в ту же осень, и опись на них писана моей рукой, за подписью штаб-лекаря. След вёл к портсмутскому нумеру и к моим собственным ящикам, то есть к грузу. Лица у этого следа не было. Спуститься в трюм к своим ящикам я в тот день не успел, шкипер давал разрешение на одну надобность за раз. По дороге из камеры я посмотрел ящик у ахтерлюка, с тем же фонарём. Мокрое на доске поднялось до самой крышки, и сладким тянуло