Дуглас Рашкофф - Стратегия исхода
– И они перевели?
– Около шестидесяти тысяч заплатили. Все равно многие из них на трех бесплатных письмах сделали больше.
– А в последний раз он им что сказал? Тоже пятьдесят на пятьдесят?
– Нет. Это самое замечательное. Он всем написал: CIRI поднимется, – что он, понятно, и сделал, поскольку шестьдесят тысяч человек тратили сбережения на крошечные акции. Поэтому Комиссия его не прищучила. Тот единственный раз, когда он взял деньги, его информация базировалась на реальной логике. Кроме того, он сам акций не продавал и не покупал. Все деньги сделал на пятисотдолларовых взносах.
– Гвалт. – Я слизал с ладони каплю горчицы. – Подумать неудобно, что мы со стариком Эзрой творим.
– А?
– Да нет, ничего. – Я сменил тему: – Ничего себе кныш был.
– Бирнбаум, говорят, все равно псих какой-то, – сказала Карла. – Его свалить не вредно.
– Хм-м.
Звезда мыльных опер исполнила затянутую госпел-версию национального гимна[188]; игра все-таки началась. Снова в форме, после долгожданного ухода Патрика Юинга полная решимости победить, энергичная нью-йоркская команда сразу вырвалась вперед. Во время «официального» таймаута (объявленного, чтобы вместилось больше телерекламы) на поле высыпали «Городские плясуны „Никсов“».[189]
В последние годы, стараясь отбиться от обвинений в формализации сексизма, НБА внедрила в труппу мужчин. Однако аудитория дружно осмеивала этот реверанс в адрес политкорректности. Надеясь подкупом добиться признания, танцоры выходили на поле с коробками бейсболок и футболок и кидались ими в зрителей, пока сексуальные красотки по своему обыкновению кувыркались.
Зрители вскочили на ноги и заулюлюкали – предсказуемый всплеск возмущения. Но сегодня толпа действовала четко. Кто-то раздал болельщикам крошечные дротики, и едва школьнички со своими дарами приблизились к ограждению, их тут же засыпало аэродинамическими снарядами. Взрослые мужики в костюмах вскакивали и метали дротики в молодежь, не имевшую в виду ничего дурного. Летающие иголки мельтешили вокруг, и те, что не достигали поля, приземлялись на боссов из первых рядов. Я поспешно стащил с себя пиджак и загородил Карлу.
Я правильно сделал или опять какое феминистское правило нарушаю? Я потянул пиджак на себя, чтобы мою голову тоже слегка прикрывало. Меня спасать не требовалось – но так я получаюсь меньше сексист. Вот не было печали. Это все из-за артобстрела, решил я.
– Эй! – завопила Карла, отбиваясь. – Что еще за выдумки?
– Я просто…
– А что, девочек развлечься не пускают?
Она подобрала упавший поблизости дротик и метнула на поле.
– Давай, Джейми! – завизжала она, перекрывая общий гам. – Борись за свои права!
Мои права на что? Я вяло улыбался, а она, не уступая мужчинам, обстреливала генитально озадаченных заводил.
На поле перепуганный латинос в трениках «Никсов» панически зарылся лицом в свою коробку. Он все раскидывал бесплатные сувениры, свои мирные дары, дергаясь от боли всякий раз, когда дротик попадал в руку или спину. Наконец сдался, поднял коробку и метнул содержимое в толпу. Затем нацепил коробку на голову и ретировался. Юноши припустили к выходу, и весь стадион разразился восторженным гиканьем, а потом завозился, собирая раскиданные трофеи.
– Какая чума! – Карла поправила бюстгальтер. Вела она себя устрашающе, но все равно я не мог не заметить, как роскошна ее бледная грудь над черной тканью. – Да что с тобой такое?
– Что со мной? Я думал, ты, типа, феминистка.
– Ну я же в парней кидалась, правда?
– Ты меня поняла.
– Господи боже мой, это ведь шутка! Ну Джейми же. А если б тут вместо меня Алек был? Я же не дура. Не притворяйся, что ты лучше всех. На Бычьи Бега ездил?
– Эй, полегче, – защищался я. – Бычьи Бега – конференция масонов на «МИГах». Я просто сбежать вовремя не успел.
– Лучше признайся, Джейми, чем себе врать. Ничего хуже нет, чем…
– Чем что?
– Ничего. Забудь.
В перерыве третьей четверти одного зрителя вызвали покидать штрафные. Если попадет пять из десяти, а потом один раз с трех метров, получит внедорожник, а завтра вся аудитория сможет обменять корешки билетов на бесплатную пиццу любого размера в городских пиццериях.
Мужик бросал мяч, а две заводилы в мини-юбках стояли по бокам с постерами сети пиццерий и производителя автомобилей. Первые два раза доброволец промазал, и толпа злобно зашикала – ну как же, все мы рисковали шестидюймовой лепешкой из микроволновки[190].
На третий раз он вообще промахнулся мимо кольца и щита – зрители зафыркали и повскакали. Обезумевшая публика улюлюкала, вопила, даже кидалась в мужика дротиками. Понятное дело, он так ни разу и не попал, и орган разразился нестройной лузерской музычкой. По пути на свое место, однако, мужик сграбастал одну заводилу и смачно поцеловал в губы. Толпа приветствовала такую доблесть, а девчонка в омерзении пыталась улыбнуться.
– Типично, – сказала Карла. – Ритуальным изнасилованием возместить собственное унижение.
– Теперь ты против? – Ага, я застал ее врасплох. – Когда женщину обидели?
– Когда женщину обидели без ее участия.
– Да ладно, – не отступал я. – Ты непоследовательна.
– Ну засуди меня, – ухмыльнулась она. – Или иначе мне урок преподашь? – И она подмигнула.
К концу матча у «Никсов» двадцать шесть очков опережения, как водится, превратились в два очка отставания. Последний таймаут объявили всего за одиннадцать секунд до конца игры, и когда баскетболисты возвращались на поле, на цифровом табло возник графический децибелметр, увенчанный словами «Громче».
Толпа заорала, а децибелметр фиксировал рост шума. Карла тоже вопила. Но я заметил: колебания графика совсем не соответствовали реальной громкости.
– Это лажа! – крикнул я.
– Где?
– Анимация. Это не настоящий децибелметр. Мультик, стрелка в записи.
– Ну и что? Люди-то орут.
И то правда. Искусственный счетчик довел публику до истерики. Окончательно свихнувшись, зрители затопотали. И внезапно распаленные технологиями болельщики стали превращаться в быков. Не все, однако немало. Ну да, я своим мозгам больше не хозяин. Я сосредоточился на счетчике – как он не рисует настоящий галдеж. Наконец анимация взорвалась мозаикой разноцветных квадратиков, которые постепенно склеились в логотип «Синаптикома». Ну конечно. Чей же еще?
Я так увлекся децибелметром, что пропустил финальный бросок – с трех метров, «Никсы» выиграли. Спасибо, хоть зрительские головы пришли в норму.
По битком набитым лестницам мы целых полчаса пробирались наружу, к столпотворению лимузинов. Черная машина, которую я заказал, ждала нас на углу 24-й улицы, благоразумно удалившись от сумятицы. Можно прогуляться и обдумать и/или обсудить, переспать ли нам.
Мы шли по темнеющим улицам. Карла взяла меня за руку. Из офисов после вечернего бдения еще разбегались люди. Истерзанные, опустошенные, они волокли портфели и косились на часы. Любая женщина – в остроносых туфлях, любая морщилась при каждом шаге. Мужчины в развязанных галстуках и с расстегнутыми воротниками как никогда казались пленниками обмундирования. Хорошо, что я не тронул ни галстука, ни пуговиц. Словно джентльмен, что развлекается вечерами, а не Дилберт[191] по дороге из конторы.
Возле универмагов мы остановились полюбоваться витринами с модой весеннего сезона. Сплошь королевское величие. В одной витрине манекены играли в теннис, а слуги наблюдали. В другой принцессе надевали комнатные туфли.
– Я раньше фантазировала, будто меня удочерили, – наконец сказала Карла.
– Правда? – Интересно, какая связь между ее детством и модой.
– Мне, видимо, трудно было поверить, что я по правде с Гранд-Конкурса. Отпрыск уборщицы и ее мужа-макаронника[192].
– Жестковато, не находишь?
– Не знаю. А тебя твоя национальность не достает? – Разумно.
– И ты думала, тебя удочерили?
– Ну… – Она поскребла чистыми белыми «адидасами»[193] об асфальт. – Не знаю даже, я верила в это или хотела верить. Лежала по ночам в кровати, пыталась вспомнить, как выглядит моя настоящая мать. Та, что завернула меня в одеяло и оставила в Ватикане, на ступеньках базилики Святого Петра.
– В Ватикане?
– Понимаешь, я думала, мои настоящие родители, родные, были королевской крови. Во всяком случае, мать. И у нее был роман с рыцарем или герцогом. Им пришлось от меня избавиться, чтобы избежать скандала, который свергнул бы целую монархию. И они оставили меня в Ватикане. Меня осенило, когда монашки в школе показывали фотографию базилики. Я поняла, что раньше ее видела.
– А родителям ты говорила?
– О, я была та еще сволочь. Как они на меня заорут, я им давай рассказывать, что веду дневник и что их дерзость будет должным образом отмечена, когда за мной вернутся настоящие родители. Помню, сижу за столом, ем с треснутой тарелки спагетти и какой-нибудь соус из банки и закатываю глаза – мол, такая еда не годится для юной леди столь благородного происхождения. Точно мое небо генетически предрасположено к более тонкому вкусу.