Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

— Играючи одолею, — пообещал он. — Штурвал будет мой! Рулить буду круто, загоню твое гнилое отечество в каменный век.

— Ошибаешься, оно отправится к звездам, — не уступил Голлюбика. (Мы не слышали этого, но догадаться нетрудно). — Богу все видно, наше дело правое, победа будет за нами — так-то, братья и сестры. Я не завидую вашей компании, — с серьезным видом признался Ярослав и поставил локоть на бомбу. — Господь жалеет даже дьявола, но дьявол ежится от Божьей любви.

Глава 18

Кисти сложились, пальцы сплелись.

— Не так, — скривился Голлюбика. — Пусти меня.

Ладони потоптались, прилаживаясь одна к другой; наконец, они обнялись, склеились намертво и закаменели, готовые следовать векторам физической нагрузки.

— Считайте! — распорядился Ярослав.

— Да, считайте! — эхом вторил ему Обмылок.

Секунданты, они же болельщики, они же личный состав, набрали в грудь воздуха, который, ранее стерильный, уже осквернился пещерными примесями, и хором выкрикнули:

— Раз!

По сплюснутым ладоням пробежало напряжение, посыпались мокрые искры.

— Два!

— Три! — единый вопль соединил «Зенит» и «Надир» так, что они сошлись в общей точке, положившей начало всему последующему.

— Ты знаешь, на кого ты тянешь? — прорычал Голлюбика и надавил. Лицо Обмылка исказилось. — Ты — ничто. Все ваши — ничто. Ты видел нашу ракету? Враги ужасаются, они называют ее «Черная Сатана»...

Обмылок молчал, на лбу его выступила испарина.

Позади него заключалось пари:

— Вставлю доллар, — шептал Зевок Лайке, в очередной раз попадая в безграмотный просак.

Ярослав утроил силу нажима.

— Ты видел наш истребитель? Напрасно! Враги боялись его. Они называли его «Черная Сатана»...

Вера Светова, забывшись от волнения, стиснула руку Наждака.

— Это последняя, окончательная дуэль, — прошептала она вдохновенно и яростно. — За нами Пушкин... Лермонтов... Пьер Безухов... Базаров...

— Зорро, — продолжил Наждак, схватывая мысль на лету.

Ладонь Обмылка неотвратимо клонилась книзу.

— Ты видел нашу подводную лодку? — хрипел Ярослав. — Она хорошо известна врагам. Они называют ее «Черная Сатана»...

Обмылок натужно застонал, виски украсились вспухшими венами. Он изогнулся, стараясь сместить точку опоры, переместить центр тяжести.

— Ты видел нашего генерал-полковника? Враги разбегались от него в панике. Они прозвали его «Черная Сатана»...

Обмылок затрепетал; этот трепет передался Голлюбике, трансформируясь в озноб победного восторга. Зевок подался вперед, не веря глазам; Лайка прерывисто вздохнула.

— Так! Так! Так!

Ярослав Голлюбика, не находя новых аргументов, а может быть, считая их излишними, перешел к чему-то промежуточному между лаем и карканьем. Пот лил с него ручьями. Обескровленные кисти борцов отливали белым памятным мрамором.

— Херня это все, — выдохнул Обмылок и, совершив невозможное на этом выдохе, одним рывком вернул кулачному конгломерату прежнее равновесие. Он отбросил Голлюбику в исходную точку, восстановил утраченное, разинул пасть и начал гнуть соперника молча, без слов.

Вера Светова сказала себе под нос:

— Вот что, товарищ Наждак... по-твоему — у кого из них первого лопнут мозги?

— Типун тебе, — охнул Наждак.

— По-моему, лопнут одновременно, — Вера продолжала строить предположения, не отвлекаясь на риторическое пожелание и вообще не нуждаясь в собеседнике, особенно в Наждаке. Боевые машины не предназначены для обмена мнениями. Вера Светова, еще какое-то время понаблюдав за схваткой, вдруг набрала в груди воздуха и громко провозгласила:

— Ничья!

— Ничья! — не позорным эхом, но по собственному миротворческому почину сказала Лайка.

— Врешь, шалишь, — не согласился Голлюбика и попытался напрячься еще пуще, но тщетно: своими стараниями он только поощрял соразмерное противодействие.

Обмылок трудился с огоньком; он ликовал, ибо сумел перебороть в себе чувство вины перед родителем, а следовательно, и страх вкупе с адлеровскими комплексами. Теперь он соревновался на равных; рядовые бойцы растерянно наблюдали за двумя королями, черным и белым, которые остались одни на доске и обрекли себя на бесперспективное препирательство. С этой шахматной задачей справился даже Зевок:

— Их надо разнять.

Наждак сделал вид, будто не слышит, и Зевок повторил, наглея с каждой фонемой все больше:

— Слышь, братан! Я с тобой разговариваю. Чего ты морду воротишь? Давай разнимать!

— Рубите узел, — постановила Вера.

— Все уже понятно, — Лайка сияла. Она была счастлива, примеряя на себя высокое качество кустарного изделия, то есть Обмылка, не уступившего оригиналу и в честном бою заслужившему штриховой код.

Обмылок и Голлюбика тяжело дышали и буравили друг друга злыми глазками, глядевшими из ям; взъерошенные, красные, с растрепанными бородами, как будто отведали доброго веника в русской парной.

— Парный случай? — с угрюмой иронией съязвил задыхавшийся Голлюбика. — Новая версия сомнительного закона.

— Мели, емеля, — Обмылок ушел от ответа. — Языком вы мастера...

Непримиримые антиподы, соединенные намертво запаянной перемычкой, разогрелись до легкого радиоактивного свечения. Торсы Обмылка и Голлюбики мерно раскачивались; дыхание превратилось в механический скрежет, перераставший в пришепетывающий вой пробуксовки. Приз, совершенный в своей кругообразной форме, торчал равнодушным и абсолютным нулем. Светофорова рассмотрела, что он образован двумя стальными змеями, которые пожирали друг дружку с хвоста и навсегда подавились.

Бесполезность соревнования постепенно дошла до рассудка противников.

— Может, договоримся? — выдавил из себя Обмылок.

— Это как? О чем? — пропыхтел Ярослав.

— Порулим по очереди. Ты сделаешь, как хочешь... и я сделаю, как хочу...

— А как ты хочешь?

— Какое твое дело? Я же тебя не спрашиваю...

— Лучше взорвать, — заартачился Голлюбика, неожиданно поменявшись ролями с дубликатом.

— Зачем? Построят новый бункер...

— И так построят...

— Это мы еще поглядим... Мы все переменим... чуть влево, чуть вправо...

— А сдаться не хочешь?

— А ты?

Голлюбика натянуто рассмеялся.

— То-то, — сказал Обмылок, не отдавая сопернику ни сантиметра. — Давай, соглашайся... братский батя.

— Ты же обманешь, — Голлюбику не покидали сомнения. — Ты вывернешь руль до предела.

— Ну и что? И ты выверни. Все равно придется уравновесить...

— Их же там будет мотать и плющить, — Ярослав указал глазами на потолок.

— Их и так мотает и плющит, — напомнил Обмылок. — Небось и не заметят. В крайнем случае, купят крупы, соли, спичек...

— Разбираешься, гад, — удивился Голлюбика.

— Ну, так что же? — Обмылок почувствовал, что партнер готов на компромисс, но боится унизить свое достоинство