Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов
— Евреи-то при чем, — фыркнул Андрей. — Амулет хантейский. Мне его Рома подарил.
— Э-э-э, Студент, в этом вся их гребаная диалектика и состоит! Евреи после революции и к хантам в доверие втёрлись. Письменность им придумали, амулеты и богов разных, чтобы простого охотника в страхе держать. Но им это тоже боком вышло. Вот и Гришке не помогло. Как ушел в тайгу, так больше его и не видели. Месяц целый искали...
— Всё, кончай треп, — буркнул Андрей. — Идти пора. Не забудь ружье зарядить, а то опять будешь прикладом отмахиваться...
5.
«Охота на крупных животных, огромных мамонтов, бурундуков и диких лошадей являлась главным средством существования человека...
Шкурами люди покрывали жилища, шили из них одежду. Из бивней мамонтов, рогов оленей и когтей бурундуков делали орудия и украшения.
В Омской области найдены остатки небольших родовых поселений неолитических рыболовов и охотников: на левом берегу Иртыша в черте города Омска и в Тарском районе».
(«История Омской области»; Омск, 1976 г.)
«Путём эксплуатации бедноты, богачи присваивают себе всё большую долю коллективно добываемого продукта. Разбогатевший хант или манси отдавал орудия лова бедняцким семьям, получая за них половину бурундука...»
(М.Е. Бударин. «Прошлое и настоящее народов северо-западной Сибири»; Омск, 1952 г.)
Клочковатый туман стелился по холодной мокрой траве. Через густую сосновую крону с трудом пробивался рассвет.
— Сту-у-у-де-е-е-нт!
Андрей никак не мог определить верное направление. Каждый раз ему казалось, что крик доносится с другой стороны.
— Сту-у-у-де-е-е-нт!
Он уже устал от изматывающего бега по кругу. Всё чаще останавливался, хватая открытым ртом воздух. Пот заливал глаза. Болела щека. Ныли содранные в кровь ладони. Он запинался об корни и натыкался на шершавые стволы. Колено превратилось в сплошной синяк. Но он всё равно бежал.
Бежал до тех пор, пока не просыпался...
В ночной тишине слышалось ровное дыхание спящих людей. Из щели под дверью тянуло прохладой. Настойчиво зудел одинокий комар. Нижняя рубаха пропиталась потом и противно липла к спине. Несколько минут Андрею потребовалось на то, чтоб восстановить дыхание. Он наощупь выбрался на улицу, стараясь не опрокинуть ничего в душной темноте дома, и присел на чурбачок под навесом. Непослушными руками набил трубку. К курению его пристрастил Ефрем, да и трубку он же подарил. Хорошую. Из душистой липы... Ефрем — добрый старик. Хотя по годам-то и не старый — слегка за сорок, а уже весь высох, сморщился. Ханты вообще рано стареют.
Вышла заспанная Агафья.
— Опять сон дурной приснился?
— Приснился, — согласился Андрей и надсадно прокашлялся. Крепкий табак у Ефрема.
— На вот, накинь. — Она протянула ему шерстяное одеяло. — Холодно сегодня.
Андрей не стал возражать.
Агафья — дочь Ефрема. Всё хозяйство на ней. Она и морды на озерах ставит, и сети тянет, и силки с капканами проверяет, а недавно загорелась еще и олениху стельную взять из колхоза. Будет, говорит, каждый год по олененку приносить. Ефрем ворчит, но видно, что дочерью гордится. Сына у него нет. И жены нет. Умерла, когда Агафье едва семь лет исполнилось. От крупозного воспаления легких. С тех пор Ефрем так и не женился. Жил бобылем. Агафья росла в интернате, домой лишь на летних каникулах приезжала. Еле-еле дотянула восьмой класс и категорически отказалась учиться дальше. Очень по отцу скучала. Да и он в ней души не чаял. Конечно, беглянку быстро разыскали. Уговаривали вернуться в интернат, но уехали ни с чем — Ефрем решение дочери поддержал. Так и живут вдвоем. В колхозный поселок не перебираются. Слишком там все чужое. Ефрем говорит, что умрет в этом доме. Его еще дед ставил. Дом хороший, крепкий. Из такой сосны сруб и сто лет простоит, дождями и ветрами отполированный. Всей заботы — крышу подлатать да за очагом-чувалом присмотреть, чтоб не дымил угарно. Ефрем только новый лабаз пристроил — повыше и побольше прежнего.
Агафья давно ушла. Трубка погасла. Андрей откинулся на мшистую стену дома и не заметил, как задремал...
Сегодня в поселке будет приемщик, и Агафья с утра собиралась на пристань. Отцу сдачу рыбы она не доверяла с прошлого года, когда бесхитростный Ефрем потратил все вырученные деньги на водку и три дня угощал весь посёлок. Андрей старался не упустить возможности прогуляться по округе и уговорил взять его с собой. Агафья сначала не соглашалась. Уж больно хлопотный из Андрея попутчик. Последний раз на озере перевернулся вместе с обласом. Вымок до нитки и чуть не пошел ко дну. Пришлось бросать весь улов и тащить его до дому, а потом натирать бурундучьим салом и поить отварами. Андрей клялся, что ничего подобного больше не произойдет, и Агафья сдалась. Она всегда сдавалась. Не могла выдержать умоляющего взгляда. Ефрем категорически не отпускал Андрея одного. Вот с Агафьей можно, а одному никак. Без объяснений. Когда Андрей спрашивал его впрямую, Ефрем либо отмалчивался, хитро улыбаясь, либо коротко отрубал: «Так надо!». Андрей каждый раз намеревался задать этот вопрос Роману — старик, по всей видимости, лишь выполняет его волю, но почему-то забывал. И вообще стал на удивление рассеянным. Мог забыть самое элементарное. Собирался, к примеру, нарубить дров, а когда подходил к поленнице, надолго замирал, пытаясь сообразить: зачем он держит в руке топор? Еще стал быстро уставать. Казалось, голову набили ватой, а руки и ноги приделали чужие. Причем сильно торопились, поэтому приделали кое-как. В редкие моменты наступало просветление. Ясность вдруг появлялась в голове. Ясность и легкость. Правда, стоило кому-то его окликнуть, и мысли снова разбегались, раскатывались по сторонам, как рассыпанный горох.
Вчера он битый час пытался вспомнить, как выглядит светофор, но в памяти осталось лишь само слово, необъяснимо связанное с переходом. Переходом Агафья измеряла время в пути. До их заимки Роман добирался за три перехода, а Ефрему могли понадобиться все четыре. Расплывчатость и неопределённость окружающего мира сбивала Андрея с толку. Он бродил в тумане мелочей, отчаявшись найти основу для построения прежней личности. Обращение к прошлому опыту напоминало