Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

* * *

Котел храпел и дергался, словно издыхающая лошадь. Выпуклая крышка, прижимаемая к нему тяжелыми грузилами, была густо залеплена по краям липким свежим тестом, так что пар не мог вырваться наружу. Монахи, затаив дыхание, наблюдали, как низкорослый прислужник бережно подбрасывал в огонь все новые и новые поленья. Закопченное лицо и торчащие дыбом острые пряди спекшихся волос придавали ему сходство с чертом, а отблески пламени на вспотевшем лбу довершали зловещую картину. Только не было на этом лице дьявольской улыбки, а в широко открытых слезящихся глазах читался страх перед огромным, пышущим жаром механизмом, которому он был обречен слепо прислуживать.

Ансельм из Флоренции мелко дрожал, а пару раз даже украдкой перекрестился. Он уже почти пожалел о том, что дал себе навязать это неприятное расследование. Казалось бы, что может быть легче — организовать по доносу официальный суд святейшей инквизиции, благо странностей аббата с лихвой хватало на обоснование малоприятной церемонии с отрезанием подушечек пальцев. Но нет — этот чудак непостижимым образом ухитрился нажить себе друзей немногим меньше, чем врагов, причем в самых высоких кругах. И вот теперь Ансельм, прибывший в монастырь с деликатной миссией и еще не успевший толком обжиться, неосторожно похвалил блюда, подававшиеся на стол аббата и его гостей. В результате ему пришлось принять чересчур радушное предложение аббата самолично наблюдать за происходящим в кухне.

Наконец, бурлящая сила воды сумела приподнять край тяжелой крышки, тесто лопнуло, и поток раскаленного пара с тонким свистом вырвался наружу, чуть не опалив лицо настоятеля. Но аббат, казалось, даже не заметил грозившей ему опасности. Дождавшись, пока повар снимет приготовленную рыбу с решеток, укрепленных в глубине котла, он повернулся к монаху с почти ребяческим торжеством:

— Вот видите, друг мой, сколь велика власть Господня над стихиями! Та же сила, которая повергает грешников в вечные муки огня неугасимого, доставляет нашей братии скромное вспомоществование, как телесное, так и духовное.

Ансельм почувствовал, как внимательно блеснули при последнем слове глаза отца-настоятеля. Мороз пробежал по коже монаха — на миг ему показалось, будто аббат смог каким-то непостижимым образом узнать об истинной цели его появления в монастыре — возможно, не без помощи своих странных механизмов.

— Да, и духовное! — подчеркнул настоятель, заметив отразившееся на лице Ансельма сомнение. — Ибо нисходит благодать на добрых христиан во время святой мессы не токмо через речения святых отцов и пение детей — этих безгрешных агнцев божьих, но и посредством сладостных аккордов органа. В неизреченной своей милости Господь нам чудо творит, превращая воздух, насильно гонимый посредством мехов по органным трубам, в чудесную музыку, заставляющую и нечувствительных простолюдинов рыдать над грехами своими, а ангелов — радоваться в горних высях.

Они шли по длинным, извилистым монастырским коридорам. Отец-настоятель был весел. Он оживленно жестикулировал, ни на минуту не прекращая говорить, а иногда даже смеялся. Это не был смех безумца, но все же Ансельм понимал, что подобное поведение едва ли подобает сану и возрасту аббата. Монах хмурился, отвечал на вопросы уклончиво и односложно, но настоятель, казалось, ничего не замечал. Он размашисто шел вперед, не оглядываясь по сторонам. Порой им встречались рабочие в кожаных штанах и выцветших синих блузах. Аббат приветливо здоровался с каждым из них, а порой и отдавал распоряжения, которых Ансельм, не слишком искушенный в натурфилософии, практически не понимал. И, что было значительно хуже, он совершенно не понимал, какой вердикт ему надлежит вынести о происходящем в монастыре. С одной стороны, суетное увлечение бездушными механизмами, хоть и не подобающее служителю церкви, едва ли было тяжким грехом. С другой стороны, в речах настоятеля физика сплеталась с метафизикой в чудовищный гордиев узел, который ему предстояло развязать. Но, хотя сердцем он чувствовал, что тяжким сернистым духом пахнут эти шелестящие устройства из дерева и металла, ни разу, ни единым словом настоятель пока не дал изобличить себя в опасной ереси.

А аббат все говорил и говорил — о созданной два года назад системе полива, по милости Божьей умножающей урожай на монастырских полях, о новых витражах и об остроумной системе нагнетания воздуха при помощи колеса водяной мельницы, благодаря которой для игры на органе больше не требовался изнурительный труд холопов, ранее закачивавших воздух в органные трубы посредством огромных мехов.

Наконец, они остановились у небольшой низкой двери. Отец-настоятель долго возился с ней, гремя ключами. Скрипнули ржавые петли, и взору Ансельма предстала узкая келья, насквозь пропитанная запахом тяжелого мужского пота. Маленькое слуховое окошко, скорее похожее на бойницу, не могло насытить светом сгустившийся внизу полумрак, и Ансельм с трудом мог разглядеть странное устройство, вделанное в одну из стен. Кожух механизма был вырублен из осины и заклепан грубыми четырехугольными гвоздями. В полуметре от пола из прорези торчала изогнутая ручка. Чуть выше на выдвигающемся металлическом рычаге был установлен шкив, с которого свисала узкая кожаная лента с десятком узелков, завязанных на равном расстоянии друг от друга.

— Это — самое последнее изобретение, на которое меня сподобил Господь, — проговорил аббат с плохо скрываемой гордостью. Он терпеливо подождал, пока Ансельм не ощупал собственноручно странный механизм. Лишь когда монах обратился к нему с недоуменным вопросом, настоятель продолжил:

— Уже много лет душу мою угнетало одно обстоятельство. Нет нужды пояснять и доказывать, сколь благотворно для души умерщвление плоти, коя есть сосуд зла и источник всех соблазнов. Поэтому многие люди — от простых грешников до святого Антония, да пребудет на нем милость Божья, — прибегали к самобичеванию, как по наложенной на них епитимье, так и по собственной воле. Однако же я не мог не заметить, что различные люди проходят это испытание по-разному. Некоторые, по слабости своей, ударяют себя легонько, едва оставляя след на изнеженной коже. Бог им судья. Но гораздо печальнее для меня лицезреть братьев, нанесших себе в священном экстазе тяжкие увечья, словно безумнейшие из флагеллантов. Во время похорон одного из них я дал обет найти решение и, как видите, Господу было угодно, чтобы его недостойный раб преуспел в этом начинании.

Он взялся за ручку и несколько раз ее резко повернул. В глубине деревянного кожуха послышалось тихое жужжанье — судя по всему, там раскручивался тяжелый маховик. Наконец, настоятель отпустил защелку, удерживавшую шкив в неподвижном состоянии. Рычаг резко дернулся, и кожаная плеть с глухим свистом