Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов
— Машина размахивается с абсолютно одинаковой силой вне зависимости от того, как сильно человек вращает ручку, — настоятель был вынужден повысить голос, перекрикивая ритмичный свист плетки. — Больше — никаких увечий, но и никаких послаблений. Кожаную плеть при необходимости легко можно заменить на вервие, в случае же особенно тяжкой епитимьи...
— Довольно! — не выдержав, рявкнул Ансельм. — Немедленно остановите! Это... немыслимо!
От гнева он почти забыл, что не должен афишировать перед настоятелем свою миссию и выказывать власть, которой наделен. Настоятель беспрекословно повиновался. Гул маховика стих, и плеть безжизненно повисла.
— Вы прекрасно знаете, аббат, что курия не одобряет чрезмерных занятий механикой, видя в этом пустую суету и искушение духа, в гордыне своей вздумавшего изменять созданный Господом мир. Не доверяя сладкогласным демагогам во главе с известным вам Роджером Бэконом, защищающим механику хитрыми софизмами, мы милостью Божией проявляем пока известную терпимость. Но вы в греховной самоуверенности вводите механическое искусство, как остро наточенное жало, в самое сердце матери нашей церкви, и за это вам неминуемо придется ответить в самое ближайшее время.
— Но ведь это сам Господь научил нас использовать точные расчеты и планы для создания механизмов, призванных спасти погрязший в грехах род людской! — громогласно воскликнул аббат, потрясая костлявыми руками. Словно исчерпав всего себя в этом крике, он беспомощно поник, дав Ансельму возможность высказать все накопившееся возмущение. И только когда тот, запыхавшись, умолк, настоятель продолжил свою речь.
— Вы только послушайте, дорогой брат мой, — чуть слышно сказал он. Странной, болезненной и в то же время нежной проникновенностью повеяло от его надтреснутого старческого голоса: «Сделай себе ковчег из дерева гофер; отделения сделай в ковчеге и осмоли его смолою внутри и снаружи. И сделай его так: длина ковчега триста локтей; ширина его пятьдесят локтей, а высота его тридцать локтей. И сделай отверстие в ковчеге и в локоть сведи его вверху, и дверь в ковчег сделай с боку его; устрой в чем нижнее, второе и третье...»
Он говорил медленно, с ангельским блаженством смакуя слова Священного Писания. Его голос шелестел, словно ветер в кедрах ливанских, а числа звучали как безупречно чистые аккорды, слетающие с божественной лиры царя-псалмопевца. И Ансельму казалось, что далеко, за могучими стенами собора, этому голосу вторит орган.
Поздно вечером, вдыхая в гостевой келье уютный запах свежей соломы, Ансельм долго не мог заснуть. Странные видения и мысли одолевали его, мешая обрести долгожданный покой. «Неужели, — размышлял он, — настоятель прав, и все наше мироздание — не более чем сотворенная Богом гигантская машина? Едва родится человек, кидает его судьба между огромных шестерней и рычагов. Обжигает огнем и холодом механизм, производя на выходе, к радости Создателя, святые души, и выбрасывая вниз шлак, обреченный на сожжение в адских печах неугасимых. А если циклопический снаряд разлаживается, на сцене появляется Deus ex machine, и все повторяется снова и снова...»
Ансельм кряхтел и судорожно крестился, отгоняя от себя кощунственные мысли. Лишь спустя несколько часов он забылся летучим беспокойным сном.
Проснулся Ансельм незадолго до заутрени от багровых бликов, заполнивших келью, и смутного, утробного гула, прорывавшегося из узкого окна. Наспех надев рясу, он выбежал во двор. Ворота монастыря были наглухо заперты, а снаружи, словно огромный красный червь, колыхалась ощетинившаяся факелами длинная уродливая толпа. В доносах часто упоминалось о нередких народных возмущениях против монастыря, так что монах быстро сообразил, невольным свидетелем чего он является. Тусклые больные лица, отмеченные многовековым клеймом тупой покорности, изрыгали невнятные проклятия. Поодаль два человека на грубо сколоченных деревянных носилках держали тело девочки лет десяти. Ни малейшей отметины болезни либо насилия не было на ней, она просто вернулась с исповеди утомленная, быстро заснула, да так и не проснулась, и это послужило последней каплей для противников злобного чародея, принявшего образ настоятеля монастыря и сживающего людей со свету дьявольскими механизмами.
Сам виновник гнева возвышался над ними, тщетно пытаясь перекричать толпу. Аббат стоял у круглого узкого окошка деревянной пристройки, нависавшей над воротами. В незапамятные времена она использовалась для дозора, а через бойницу защитники монастыря опрокидывали на нападавших язычников котлы с кипящей смолой. Теперь сверху на головы крестьян изливался голос аббата. Будучи столь же пламенным, он безнадежно тонул в реве толпы. Только самые ближние ряды могли услышать его взволнованную, но рассудительную речь о пользе машин для хозяйства, а также физического и духовного состояния людей. Тщетно он призывал их вспомнить, как в годину мора, когда кружки для пожертвований наполняли уксусом, стены монастыря принимали всех страждущих, и чума на этот раз прошла стороной. Тщетно доказывал пользу и богоугодность движущихся механизмов. Ибо рассудительно говорить с беснующейся толпой так же глупо и бесполезно, как бесноваться перед спокойным рассудительным мудрецом.
Наконец, толпа единым махом вынесла вперед человека, изо всех сил расчищавшего себе путь громкими криками и увесистой палкой. Переведя дух, он гордо поднял голову и крикнул вверх:
— Ты разумно говоришь, аббат! Слишком разумно для священника. Твои слова сковывают наш телесный разум, но дьявол не в силах совладать с христианской душой, ежели только сам ее обладатель не решит предать свою бессмертную сущность врагу рода человеческого. И поэтому, пока разум молчит, мое сердце тебя не приемлет. Ты много говорил о механизмах, созданных тобой и такими же колдунами. Ты даже утверждал, что они станут развивать мою душу, словно в царство Божие способно поднять устройство, состоящее из блоков и шестерен. Но разве можно себя чувствовать венцом творения Божьего, будучи ввергнутым, подобно Ионе, во чрево лязгающего механизма? Они могут приносить добро или видимость добра, но они чужды нам. А ты... Ты сеешь их вокруг себя, как казни египетские. Я вижу, ясно вижу последние времена. Машины повсюду. Они разговаривают, едят, пьют, рожают такие же машины. Они большие, как горы, и малые, как ресница муравья. Прочные, как стены Иерихонские, и гибкие, словно аспид. Повсюду они, и нет от них спасения...
Его глаза закатились, как у сомнамбулы, речь ускорилась, переходя в несвязное свистящее бормотанье.
— Пустите меня, Железные твари! — орал он, захлебываясь слюной. — Не трожь! Пусти! Верни мне ее! Верни мне мою душу! Она нежная и мягкая, как сердце улитки, и ты раздавишь ее своими блестящими щупальцами!
Взмахнув руками, он упал. Толпа взвыла, слизнула его обмякшее тело и гулко ударилась в ворота. Остроги и самодельные копья забарабанили по окованному железом