Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

экстравагантностью своего молодого коллеги. Однако тот возразил почти гневно: я не расист, я считаю, что все люди любого цвета кожи имеют право делать все, что делаем мы. «Но если они не любят то, что люблю я...» — «Считается, что любовь можно вызвать хорошим обращением», — осторожно заметил я. «Да, наши левые тоже думают, что любовь можно купить, — горько усмехнулся нарколог. — Они уверены, что наш образ жизни настолько идеален, что отворачиваться от него можно только по недоразумению: стоит нашим недоброжелателям открыть на него глаза, и они сделаются такими же, как мы. А на самом деле, многие из тех, кто у нас поселяется, чем лучше нас узнают, тем сильнее ненавидят. И с этим ничего не поделаешь. Все предпочитают любить свое, а не чужое. Поэтому мы должны научиться обходиться без чужаков. Мы должны начать сами выполнять ту работу, на которую сейчас пускаем иностранцев. Мы должны производить на свет столько же детей, сколько производят они». — «Сегодня самое главное стратегическое оружие — мужской член», — завершил первый нарколог, и все с облегчением рассмеялись, радуясь возможности выбраться из безысходной серьезности.

При совместном жительстве народов, в который раз подумал я, в конце концов одолевает тот, чье воодушевляющее вранье воодушевляет сильнее, чья греза сильнее чарует, пьянит: состязание технологий сменяется состязанием грез. Уж кто-кто, а наркологи знают, что трезвыми глазами смотреть на жизнь невозможно, жертвовать человек способен только грезе: трезвая рациональность, наоборот, подсказывает ему все использовать в своих интересах.

Но для мира требуются совсем иные грезы, чем для войны. Принцип «не одолевать других, а сохранять себя», по-видимому, актуален сегодня не только для финнов, но и для русских: наша доля в мировом народонаселении, мировом производстве такова, что не хочется даже лишний раз произносить ее вслух. Правда, опасность превращения в национальное меньшинство русскому народу пока что, кажется, не грозит. Хотя... Однако более актуальным для него выглядит другое испытание, или, как теперь принято выражаться, вызов — это соблазн граждан устраивать свою судьбу отдельно от него. Если все, кто достаточно квалифицирован, энергичен, смел, станут стремиться в более благоустроенные страны, а в России будут оставаться лишь те, кому некуда деваться, — это и сделается поражением России в состязании грез (деликатнее выражаясь, культур), за которым неизбежно следует и поражение технологическое. Да, да, думал я, остановить движение людей от менее преуспевающих народов к более преуспевающим, от абсолютной корыстности к относительному бескорыстию могут только грезы. Теоретически остается, правда, возможность удержать беглецов силой, но это потребует столь жестокого подавления всех внутренних потенций, что лишь ускорит и усилит проигрыш.

В этом новом состязании — состязании грез — от аристократов требуется уже не готовность без рассуждений обращать свою шпагу против того, на кого укажет власть, а готовность отказываться от соблазнов более приятной жизни — даже и для своих детей и внуков — ради продолжения русских грез, русского языка и всех порожденных ими ценностей.

Национальную безопасность сегодня (как, впрочем, и всегда) определяет не только прочность границ, но и прочность грез. И если бы я был президентом, я бы считал одной из важнейших стратегических задач поддержку национальной аристократии. При этом я бы вкладывал деньги не в аристократию какой бы то ни было крови, а в аристократию духа.

То есть в творцов и хранителей грез.

Я не утверждаю, что это легко или даже возможно. Но если об этом не думать, то уж точно ничего не получится.

Мой дорогой Ричард!

Как Вы знаете, моя поездка в Конфедерацию была предпринята по заданию Центра стратегических исследований в Мехико. Моему отчету для Центра еще только предстоит быть написанным, но Вас, как своего друга, я бы хотел познакомить с главными результатами своих расследований уже сейчас. Конечно, я не социолог и не антрополог, я всего лишь журналист, но все же собранные мною непосредственно на месте данные стоят гораздо больше, чем те фантазии, которые можно во множестве прочитать о Конфедерации в так называемой научной литературе.

Один из главных вопросов, который обсуждают наши никогда не покидающие пределов своих кабинетов псевдоученые, заключается в том, является ли Конфедерация демократическим государством, и если нет, то в чем именно в ней нарушаются принципы демократии? Я, побывавший на месте, говоривший с сотнями местных жителей и долгое время разделявший с ними их хлеб, могу ответить на этот вопрос однозначно: режим Конфедерации без всякого сомнения представляет собой диктатуру, и хотя она осуществляется в довольно замаскированных формах, эта маскировка не имеет никакого отношения к какому бы то ни было ограничению централизованной власти.

В этом, собственно, и заключается причина, почему режим конфедерации возник со всей его оккультно-мистической спецификой. Существовавшая на территории Конфедерации государственность (а вернее, те силы и организации, которые стояли за спиной этой государственности и постоянно инспирировали ее реанимацию) не могли мириться с каким бы то ни было ограничением своей власти, они просто не могли существовать в условиях неполной власти. Те известные в истории и, как мне думается, вполне добросовестные попытки местных властных сил самоограничиться приводили только к многочисленным эксцессам и еще более ужасным рецидивам открытой тирании. Однако явная диктатура уже долгое время не могла существовать стабильно — она слишком провоцировала население на неповиновение, а иностранные государства на вмешательство. И местная политическая элита усиленно искала новую формулу общественного устройства, которая бы обеспечивала сочетание абсолютной диктатуры со стабильностью существования властных институтов, и при этом сделала бы последние неуязвимыми для критики как со стороны собственных либералов, так и со стороны западных стран.

Ответ нашелся сам собою. В эпоху формирования Режима Конфедерации среди ее жителей был чрезвычайно популярен буддизм и другие религиозно-мистические учения. Надо сказать, что в те времена буддийски ориентированная идеология часто избиралась радикалами для того, чтобы политически противостоять и власти, и вообще современному обществу. Однако социологи от спецслужб обратили внимание на один элемент в восточных духовных учениях — а именно на то, что эти учения предполагали существование структуры «учитель—ученик». В рамках восточных духовных практик ученик часто полностью отдавался во власть своего учителя, делал его едва ли не господином над своей жизнью и смертью. Но то, что ученик признавал над собой власть учителя, оставалось его личным делом, это не требовало никакого правового регулирования и было практически закрыто для вмешательства. Более того, именно в либеральных государствах принцип неприкосновенности частной жизни особенно охраняет эти