Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов
Нацию создает общий запас воодушевляющего вранья, и лучше всего воодушевляет, мне казалось, вранье героическое. Притом воодушевляться самой расхристанной победой все-таки гораздо легче, чем даже самым геройским поражением. Как же устроились с этим делом финны, думал я, направляясь в исторический музей города Хельсинки. Какие победы они раскапывают в своей истории унижений и поражений? Как, по крайней мере, они оттягиваются на ужасах шведско-российского ига?
Дело началось, как всегда, издалека — чьи-то кости, древний кнут... Затем какая-то история с этнографией, но даже и без языка было ясно, что о доблестях, о подвигах, о славе там если даже что-нибудь и есть, то разве лишь в самых гомеопатических дозах. И наконец роковой момент — 1809 год, переход под власть российского деспотизма.
И что же? Раззолоченное кресло Александра Первого при коротенькой табличке: присоединение к России было полезно в таких-то и таких-то отношениях. И все.
Затем снова какие-то трудовые будни — будни, будни, будни, — и, еще раз наконец, скромное отсоединение от России. И опять никакого пафоса — ни торжества, ни вдохновенья: отделение от России было полезно для того-то и того-то, — и присоединились — хорошо, и отсоединились — тоже хорошо.
А как же победа «белофиннов» над Красной гвардией — со всеми положенными казнями и тюрьмами? Ни-че-го-шеньки! Я, по крайней мере, ничего не высмотрел. Зимняя война, правда, немножко есть, но без всякого нажима на вечную русскую угрозу — повоевали, мол, и хватит, пора заняться делом.
И дальше снова идут дела, дела, дела...
Как прикажете это понимать? Пресловутое историческое беспамятство? Или финская элита хочет превратить простых людей в пресловутых манкуртов, в Иванов, вернее, Ханну, не помнящих родства? А может быть, это мудрое стремление держать простого человека подальше от трагических вопросов, чтобы не плодить фашизм всех цветов радуги. Ибо в психологическом основании фашизма всегда лежит стремление к простоте: людей, не выносящих противоречивости и непредсказуемости, я и называю простыми.
Разумеется, в либеральнейшей Финляндии выходят книги на самые болезненные исторические темы, но — чтобы прочесть эти книги, ты должен сам захотеть, а не просто раскладывать, просят не просят, у всех перед носом раздражающие факты, способные вызвать непредсказуемую реакцию...
Впрочем, почему «не» — вполне предсказуемую. Реакции простого человека всегда однотипны (в противном случае он уже не простой). И уместны, разве что когда неприятель стоит у ворот.
Прошу прощения, робко обратился я к своим спутникам, финским врачам-наркологам (спешу заверить, что встречался я с ними не в качестве пациента): в древние, дескать, времена, финнам, не имеющим своего государства, как будто не приходилось вести особенно много войн, насколько мне известно, хотя я могу чего-то и не знать (беседуя о всегда щекотливых национальных вопросах, полезно топить прямой смысл в тысячах оговорок), так вот, где же они, финны, если без обиняков, берут национальных героев, которых проще всего творить, конечно же, из полководцев, притом победителей? (Где, иными словами, их Александры Невские, Суворовы и Кутузовы?)
Финны совсем не мало воевали, без промедления ответил самый пожилой из наркологов, шведы всегда вели войну до последнего финского солдата. И нашим героем является именно он — неизвестный солдат. Который все выдержал, не надеясь даже на посмертную славу.
Нашими героями являются крестьяне, воспетые поэтом Рунебергом, который, хотя и писал по-шведски, все равно является финским национальным поэтом, его лира яснее всего звучит для финских ушей, поэтически выразился нарколог помоложе. Многие из нас считают национальными героями ветеранов Зимней войны, потупливая взор, сказал третий нарколог. А вместе с ними и женщин, которые держали на себе тыл. И еще мы гордимся тем, что сумели выплатить военные репарации и восстановить нормальную жизнь, прибавил он; и вообще мы умеем быстро выходить из кризисов.
«А как у вас в школе ведется патриотическое воспитание? — вспомнил я свое детство. — У вас учат, что вы лучше всех, — и в чем лучше?» — «Нет-нет, — заспешили они хором, — у нас учатся дети разных национальностей, такое говорить нельзя». Тем более что шведский язык — просто второй государственный (в расписаниях поездов, и правда, каждый город имеет два названия, иногда совсем непохожие, типа «Турку—Або»). Но в семьях многие учат: ты финн, ты должен быть стойким. «Меня воспитывали в большом преклонении перед Зимней войной, — снова, уже грустно, сказал третий нарколог. — Но нынешней молодежи на это, по-моему, уже плевать».
При этом все невольно покосились на самого молодого нарколога. Он заалел, как умеют алеть только блондины, и заговорил с очень облегчавшими работу переводчицы запинаниями, но явно обдуманно и убежденно.
Мы, финны, примерно так я могу пересказать его сбивчивую речь, гордимся не тем, что кого-то победили, а тем, что не дали победить себя. Выстояли между агрессивными гигантами Востока и Запада, сохранили свой язык и свою культуру. Но если мы чересчур сосредоточимся на военных подвигах, то можем не заметить совершенно новое испытание, которое уже не требует ни оружия, ни храбрости. В нашу страну прибывают тысячи людей, принадлежащих к другим культурам, равнодушных к будущему нашего народа, а часто даже раздраженных против него из-за того, что они чувствуют себя здесь людьми второго сорта.
Но если когда-то казалось естественным, что человеком первого сорта можно сделаться, только приспособившись к доминирующей нации, то теперь представляется естественным, наоборот, приспосабливать доминирующую нацию к себе. Причем та даже не решается открыто протестовать, поскольку сама же, вместе со всей Европой, много лет провозглашает, что не личность должна приспосабливаться к обществу, а общество к личности, что все культуры имеют равные права. Но те, кто к нам приезжает, вовсе не считают, что все культуры равны, они убеждены, что их культура лучше. Когда финка выходит замуж за араба, вы думаете, она будет готовить ему финские блюда? Нет, она будет готовить арабские блюда! И ходить в платке — многие уже ходят!
Он у нас расист, пояснил мне первый нарколог, улыбкой показывая, что шутит, но одновременно словно бы гордясь не то смелостью, не то