Небывалый урожай - Джо Р. Лансдейл

О'Хара работал в полиции уже двадцать лет и привык к эксцентричным чудакам и странным нарядам, но в этой было что-то особенно странное.

Старуха улыбнулась ему.

У нее было много зубов. Больше, чем некоторое время назад? - подумал О'Хара. - Вот это безумие.

Он был примерно в шести футах от нее, когда она набросилась на него, скрежеща зубами, щелкая ими, как сотней холодных эскимосских колен. Они зацепили рукав его рубашки и оторвали его; ткань исчезла между зубами быстро, как чаевые у официанта.

О'Хара ударил ее своей дубинкой, но она поймала ее ртом, и ее зубы заскрипели, как у бешеной собаки. От дубинки не осталось ничего, кроме зубочисток.

Он вытащил револьвер, но она съела и его. Потом она съела О'Хару, даже ботинок не оставила.

Чуть позже она съела ребенка на велосипеде (вместе с велосипедом) и на десерт подцепила черную проститутку. Но это ее не удовлетворило. Она все еще была голодна, и, что еще хуже, выбор стал скудным.

Около полуночи эта часть города вымерла, за исключением одного-двух бомжей, которых она позже тоже съела. Она все думала, что если бы ей удалось добраться до Сорок второй улицы, то она могла бы наесться до отвала проститутками, детьми, сутенерами и героиновыми наркоманами.

Это был бы обычный ужин в стиле шведского стола.

Но это было так далеко, а она была так голодна. И эти чертовы зубы были такими большими, что ей казалось, будто ей нужен шейный корсет, чтобы удерживать голову.

Она начала быстро идти, и когда до Сорок второй улицы оставалось около шести кварталов, ее рот наполнился водой, словно Ниагарский водопад.

Внезапно у нее начался приступ. Она должна была поесть СЕЙЧАС.

Немедленно.

На полпути вверх по своей руке она попыталась остановиться. Но, Боже, как же это было вкусно! Зубы принялись за работу, чавкая и разрывая, и очень скоро они стали большими, как медвежий капкан, перекусывая плоть, словно жевательную резинку.

От Мод не осталось ничего, кроме лужи крови, когда зубы упали на тротуар, быстро уменьшаясь до нормального размера.

* * *

Гарри, под кайфом от жизни и от вина, пошатываясь, шел по тротуару, болтаясь то влево, то вправо. Удивительно, что он не упал.

Он увидел зубы, лежащие в луже крови, и, не имея своих собственных зубов - видимо они все были у зубной феи, - решил: Какого черта, чем это может навредить?

Кроме того, он чувствовал себя ведомым.

Подобрав зубы и вытерев их, он положил их в рот.

Идеальная посадка. Как будто они были сделаны для него.

Он покачивался, размышляя: Блядь, как же я голоден; боже милостивый, но я уверен, что мог бы съесть целого слона.

Перевод: Грициан Андреев

Я ни черта о ней не помню. Все, что я могу сказать, это то, что это история, написанная под влиянием Брэдбери, и действие ее происходит в моем вымышленном городе Мэд-Крик. И мне это нравится. Я подозреваю, но не могу подтвердить, что попкорн как-то связан с этим.

Толстяк сидел на крыльце на скрипучих качелях и смотрел на конец октября. Листья скользили с деревьев, росших по обе стороны дорожки, скользили вниз и скребли бетон сухим, шелестящим звуком.

Он сидел там на качелях, отталкиваясь одной маленькой ногой от крыльца, заставляя качели качаться взад-вперед; сидел в выцветших брюках цвета хаки, босой, без рубашки, живот свисал далеко за ремень, опускаясь к коленям.

А чуть ниже пупка, чуть правее центра, была татуировка. Полумесяц, лежащий на спине, концами вверх. Синяя татуировка. Непристойная татуировка, делавшая ее непристойной из-за обвисшей плоти, на которой она была изображена. Плотью, из-за которой Толстяк выглядел как бегемот, если бы бегемот мог стоять на задних лапах или сидеть на качелях и раскачиваться взад-вперед.

Толстяк.

Конец октября.

Прохладный ветер.

Опадающие листья.

Толстяк с татуировкой полумесяца чуть правее центра под пупком.

Толстяк. Качается.

Все удивлялись Толстяку. Он жил в маленьком доме в конце Гроулер-стрит уже давно. Казалось, целую вечность. С тех пор, как появился этот дом (примерно с 1920-го), он был там. Больше о нем никто ничего не знал. Он не ездил в город. Он не выходил за пределы своего парадного крыльца, как будто его дом был причудливым кораблем, вечно дрейфующим по бескрайнему морю. У него был телефон, но не было электрического света. Он не пользовался газом и у него не было машины.

И все удивлялись Толстяку.

Платит ли он налоги?

Откуда у него деньги, на которые покупаются бесчисленные коробки курицы, пиццы, яиц фу-юн и гамбургеров, которые он заказывает по телефону; бесчисленные пропитанные жиром коробки, заполнявшие мусорные баки, выставляемые им с края крыльца каждый вторник и четверг, чтобы их забрали и опустошили мусорщики?

Почему он не пользуется электрическим светом?

Почему не ездит в город?

Почему сидит на крыльце на качелях, глядя на мир и тупо улыбаясь, заходя в дом только с наступлением ночи?

И что он делает ночью за закрытыми дверями? Почему он не носит ни рубашки, ни обуви - ни летом, ни среди зимы?

И откуда - и зачем - у него эта уродливая татуировка полумесяца на животе?

Почему и что. Много такого про Толстяка. Вопросов полно, ответов нет.

Все гадали о Толстяке.

Но никто не задавался этим вопросом так сильно, как Гарольд и Джо, двое мальчишек, чьи дни были заполнены комиксами, руслами ручьев, лазаньем по яблоням, школой... и гаданиями о Толстяке.

И вот однажды прохладной ночью, в конце октября, они подкрались к дому Толстяка, ползя на четвереньках сквозь еще не мертвые сорняки на пустыре рядом с домом Толстяка и, наконец, сквозь такие же высокие сорняки на участке Толстяка.

Они лежали в прохладных, шелестящих на ветру сорняках под одним из окон Толстяка и перешептывались.

- Давай забудем, - сказал Гарольд.

- Нельзя. Мы зашли так далеко и поклялись на мертвом коте.

- Мертвому коту плевать.

- Мертвый кот священен, ты это знаешь.

- Мы это сами придумали.

- А раз придумали - значит, так и есть. Мертвый кот священен.

Гарольд не мог найти в себе сил это опровергнуть. Они нашли мертвого кота на улице у обочины накануне, и