Небывалый урожай - Джо Р. Лансдейл

Он думал о том, что сегодня должен приготовить обед, сделать гамбургеры, нарезать лук; большой лук - тонко нарезать славно наточенным ножом. Надо бы уже сходить за ним, за ножом.

- Обед на мне, - решительно сказал он и зашагал прочь.

Когда он уходил, Тони заметила, как мягко выглядит его затылок, так похожий на перезрелую дыню.

Она последовала за ним в фургон.

* * *

На следующее утро, после того как полицейские выволокли все четыре тела из фургона - заляпанного кровью снаружи, а внутри выжженного почти дотла, - один офицер спросил у другого:

- Ты мне скажи, почему такое случается? Зачем кому-то убивать такую милую семью? Да еще с такой жестокостью... все спалить потом...

Второй офицер, сидя на огромном камне и напряженно глядя на напарника, произнес слабым голосом:

- Какие-то психи поработали.

* * *

В ту ночь, когда высокая луна была до белизны доведена, огромный камень, что лежал у моря, поев сполна и ярости, и горя, расправил щупальца и по песку скользнул, скатился в воду - но поплыл, не утонул.

И рыбы, что близ камня сонно вились, друг другу вдруг в бока со зла вцепились.

Перевод: Григорий Шокин

Есть люди, которым нравится причинять боль самим себе, и я не из тех, кто считает, что это стиль жизни или правильный выбор.

У таких людей, мягко говоря, проблемы.

Может быть, не такие серьезные, как у двух моих персонажей в этой истории, но проблемы.

При нормальном ходе событий вы не причиняете себе вреда. Это противоречит инстинкту самосохранения. Я не говорю о прокалывании уха и не говорю о том, чтобы научиться справляться с болью, потому что вы занимаетесь боксом, боевыми искусствами или любым другим видом спорта или системой самообороны.

Я говорю о боли ради самой боли.

И если вам нравится причинять боль ради самой боли, то это еще одна проблема, обратная.

Это полный пиздец. С любого его конца.

Поверьте мне на слово.

Или не делайте этого.

Я уже не помню, что вдохновило меня на эту историю. Может быть, меня поразил тот факт, что я так мыслю. Мы не говорим о психически больных людях, мы говорим о людях, которые принимают такие решения, потому что получают от этого удовольствие.

Ой. Умножить на десять.

У прекрасной женщины не было глаз. Лишь искорки света там, где они должны быть - или так казалось при свете свечей. Ее губы, такие теплые и манящие, порочно дикие и наводящие на мысль о причудливых усладах, грозили потаенной бедой - будто обагренные засохшей кровью или даже из этой самой крови сделанные.

- Ударь меня, - сказала она.

Таково мое самое раннее воспоминание о ней: девочка для битья, кукла для изъявления моей любви.

Я прошелся по ней черным шелковым хлыстом. Слушал его шепот, охаживая плечи и спину, спускаясь все ниже и ниже. У него был красивый голос. Касаясь ее плоти, он буквально пел.

Кровь, на мое разочарование, так и не выступила. Хлыст был слишком мягок, гибок - он не годился для сильных ударов.

- Сделай мне больно, - тихо сказала она.

Я подошел к тому месту, где она стояла на коленях. Ее руки были вытянуты, как у распятой, и привязаны к стенам с обеих сторон крепким шелковым шнуром того же цвета и текстуры, что у хлыста в моей руке.

Я дал ей пощечину.

- Нравится?

Она кивнула, и я повторил. Повторил не раз. Нехитрый ритм - почти отсчитанный метрономом, размеренный и мелодичный.

- Нравится? - вновь спросил я, и она застонала:

- О, да. Да.

Позже, когда я развязал ее, вытер кровь с губ и носа, мы предались жестким плотским утехам. В процессе я душил ее, а она полосовала мне спину ногтями. Когда мы закончили, она предложила мне:

- Давай убьем кого-нибудь.

Так мы начали. Оглядываясь на прошлое, я и сейчас благодарю судьбу и за Глорию, и за воспоминания о криках, крови и длинных острых ножах, что проходятся по коже с нежными напевами - звуча как отголоски влюбленных, что признаются друг другу в своих чувствах где-то в темноте.

Да, мне нравится вспоминать, как я шел, засунув руки в карманы, по темным пристаням в поисках того особенного места, где, как говорили, были особенные женщины с особыми удовольствиями - для такого особенного мужчины, как я.

Я шел до тех пор, пока не встретил моряка, который стоял, прислонившись к стене, и курил сигарету. Он сказал, когда я спросил об этом месте:

- Ну да, я и сам по такому тащусь. Два квартала вниз, свернешь направо, а там между складами, до самого конца. Ты сразу увидишь свет.

И он показал мне, и я пошел дальше, ускорив шаг.

Найти то место, заплатить за вход и встретиться с Глорией было пределом моей мечты. Для этой нахальной темноволосой мамочки с блестящими глазами я был больше чем клиент. Мы были как отлитые друг для друга связующие звенья - и как только сомкнулись друг на друге, родилась весьма прочная, космическая без приукрашивания связь. Можно было ощутить энергию, что текла сквозь наши тела, почувствовать сталь нашей воли. Наш брак был счастливо заключен в аду.

Так проходило время. Я ненавидел дни и жил ночами, когда бил ее, истязал, царапал, а она делала то же самое со мной. Но однажды ночью она сказала:

- Этого мало. Этим мы уже не наедимся. Твоя кровь сладка, твоя боль - того слаще, но я хочу увидеть смерть, как в кино, попробовать ее на вкус, словно корицу, понюхать, словно цветы, коснуться ее - как холодного твердого камня.

Я рассмеялся тогда и сказал:

- Крошка, я подведу тебя к самой черте смерти.

После я схватил ее за горло и держал крепко до тех пор, пока ее дыхание не стало свистящим, а глаза не выпучились, как раздутые газами животы трупов.

- Я не это имела в виду, - выдавила она и следом сказала те судьбоносные слова, с которых все началось: - Давай убьем кого-нибудь.

Я рассмеялся и отпустил ее.

- Ты же понимаешь, что я имею в виду? - спросила она. - Я сейчас предельно серьезно говорю, не в шутку, не понарошку.

- Я знаю. И прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, - я улыбнулся. - Я не глупый и не глухой. 

- Тебе ведь уже приходилось?.. Да?

- Однажды, - сказал я. - На верфи, не так давно.

- Расскажи