49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко

Вону провел пальцами по корешку книги, ласково касаясь своего имени, вновь там найденного.

– Вону… – позвала его Чжина. – Почему вы не спрашиваете? То, что моя память вернулась, значит, что и в книге моей жизни появилась новая запись. Но почему вы не спрашиваете о записях в книге Соль Чжины?

Вону внимательно посмотрел ей в глаза.

– По той же причине, что и вы, Чжина. Я хочу встретить вас целостной, с прожитой жизнью, со своим видением мира, такой, какая вы есть на самом деле. Не по описаниям, не по записям. И если позволите догадку… сейчас вы, должно быть, очень растеряны.

Память Чжу Хондо и память Соль Чжины вернулись одновременно. Соль Чжина – переродившаяся, но хранящая воспоминания о своей прошлой жизни.

«Кто же я теперь? Чжу Хондо, которую любил Чжи Вону? Или Соль Чжина, которая вновь полюбила его? И если так, что станет с той жизнью Соль Чжины, о которой Вону не знает?»

– Вам понадобится время, чтобы принять правду.

– Спасибо, Вону… – тихо сказала она. – На самом деле мне так много хочется рассказать. Но я не могу выдать все сразу и от этого еще больше путаюсь. Когда я разберусь в своих чувствах… тогда расскажу. Все. Без остатка.

Чжину тронуло то, как бережно он давал ей это время. Она чувствовала: ее понимают.

– Я… хочу, чтобы вы жили. – Голос Вону словно удержал ее на месте. – Я каждый день представлял, как все было бы, если бы я остался жив. Наверное, сейчас мне было бы около ста лет. Я стоял бы перед вами с морщинистым лицом и затуманенным взглядом. И все равно я хотел прожить эту стареющую жизнь. Хотел смеяться с вами, плакать, ссориться, волноваться, снова и снова влюбляться. Прожить с вами каждый опыт, который дает жизнь. Я каждый день представлял нашу общую старость.

Он сделал паузу.

– Но я умер. А вы – нет. У вас впереди еще столько будущего, столько встреч и предстоящих дней. Вы слишком молоды, чтобы умирать. Я хочу вас спасти. Даже если вы выбрали смерть, я сделаю все, чтобы вернуть вас обратно. Чжина… вы согласитесь прожить хотя бы до ста лет?

Она не знала, что ответить.

«Смогу ли я жить? Смогу ли снова выбрать жизнь?»

Девушка отвела взгляд и молча подошла к окну. За стеклом снег падал и таял, напоминая скорее дождь.

«Сколько времени у меня осталось?»

Сквозь запотевшее стекло виднелся светлый лес. Застывший снег таял, и на концах синих ветвей дрожал алый отблеск.

«Когда зацветут камелии… что тогда станет со мной?»

– Чжина…

Зовущий ее голос. Стоит только обернуться – он всегда там.

Чжина шагнула к нему и вдруг, не сдержавшись, крепко обняла. Прижалась к такому знакомому, такому тоскливо желанному телу и обхватила его еще сильнее. Вону осторожно, словно прикасаясь к чему-то бесконечно драгоценному, погладил ее по спине. Из этого нежного теплого объятия Чжина не хотела уходить.

Ночь на острове Тонбэк. Пошел снег. Мелкие редкие снежинки мягко кружили над белым полем, где собрались люди с мотыгами и кувшинами в руках. Все они задумчиво смотрели вниз. Покхи пробормотала:

– Весеннюю зелень я выкапывала и чего только ни находила… но такое впервые.

В снегу, скрытое от глаз, лежало нечто прозрачное, твердое и холодное. Лед.

– Похоже, это последний снег. Пойдемте за льдом, – сказала мадам Ё Сунджа.

Так среди ночи гости вышли добывать лед. Осторожно раздвигали снег, выискивая его под белой пеленой. Просьба мадам принести лед в редких, на вид очень дорогих лунных кувшинах[61] вызывала недоумение, но никто не возражал. Все бережно складывали прозрачные глыбы в хрупкие сосуды.

И вот у камина в гостиной один за другим выстроились кувшины. Картина была до того странной, что Покхи украдкой косилась на них.

– А лед-то… для чего он?

– Всему найдется применение.

Сунджа улыбнулась так, что невозможно было понять, о чем она думает.

Из граммофона зазвучала «Песня надежды»[62]. Может, из-за далекого, чуть царапающего голоса, будто стирающего границу времени, казалось, что они шаг за шагом входят в старинный салон, полный грусти и романтики. Женщина в возрасте, с аккуратно уложенными седыми волосами и в пурпурном шелковом платье. Мадам Ё Сунджа, словно героиня классического кино, окинула взглядом салон «Камелия».

Вону, прислонившись к окну, читал книгу. Чхансу, заложив руки за спину, внимательно рассматривал цветочные горшки. Покхи смотрела на картину «Жизнь в розовом цвете», висящую на стене. Чжина гладила Бари и осторожно подходила к Покхи. Дуёль и Чжихо подкладывали дрова в камин. Ису, прислонившись к пианино, улыбалась, наблюдая за ними. Все они были спокойны и красивы, как цветы, распустившиеся именно там, где суждено.

Сунджа позвала всех:

– Это камелиевый чай. Тот самый, что мы пили при первой встрече.

Посетители салона один за другим устроились на диванах в гостиной. Сжимая чашку в ладонях, Чжина сказала:

– Кажется, это было так давно. Мы тогда и мы сейчас совсем разные.

В чашке с алым настоем медленно распускался красный цветок, раскрывая нежные лепестки.

– На острове начали цвести камелии, а это значит, что и ваше время уходить уже близко, – спокойно сказала Сунджа. Когда раздался ее ровный голос, в комнате стало тихо. – Бутоны, что казались мертвыми, погребенными под тьмой и метелью, все же пережили зиму и распустились. Все, что рождается, такое маленькое и такое красное… и потому особенно трогательное. Даже у старого человека, стоит ему увидеть цветок, сердце сжимается.

– И правда, какая красота… – выдохнула Покхи, глядя на камелию в чашке.

– А мне кажется, Покхи, вы куда красивее, – улыбнулась Сунджа. – Помню нашу первую встречу. Вы тогда плакали.

– Я?

– Да. Плачущая Покхи была прекрасна, как цветок. Du bist wie eine Blume[63], – произнесла Сунджа на безупречном немецком и улыбнулась ей так, словно любовалась цветком. – Пожалуй, это будет долгая история…

К тому времени Бари уже устроился у нее на коленях. Все незаметно притихли, полностью погрузившись в рассказ мадам.

В прошлой жизни я была медсестрой и уехала работать в Германию. Мне хотелось отправиться как можно дальше, туда, куда только можно добраться. Как меня мотало по воле времени и обстоятельств, всего и не перескажешь, но, так или иначе, я оказалась в Германии и прожила там долгие годы. Когда в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году я вернулась в Корею, мне было уже под семьдесят. Родные и друзья давно умерли, а мир изменился так сильно, что я в нем больше не узнавала себя. Рядом со мной не осталось никого. И тогда мне вдруг вынесли приговор: год жизни. Сказали, что дольше не протяну.

Я подумала: «Хватит». Для