Небывалый урожай - Джо Р. Лансдейл

Я отодвинул стул на место, сел на диван и стал ждать. Она постучала в дверь. Сильно. Я дал ей постучать какое-то время, потом встал и открыл. Я был в нижнем белье, когда открыл, но мне, конечно, было все равно. Она была в короткой черной ночнушке, босиком, и ей тоже было все равно.

Я впустил ее. Она сказала:

- Мы поссорились. Надеюсь, сукин сын не вернется.

Потом она обняла меня, и мы поцеловались, а потом пошли в спальню, и это было так мило - то, как она любила меня, и, наконец, ближе к утру мы заснули.

Проснулся я от голоса Джима. В спешке мы оставили входную дверь открытой, и теперь он был в доме, стоял над кроватью и орал. Шэрон села в постели, простыня сползла с ее голых грудей, и она заорала в ответ. Я сел, скорее ошарашенный, чем смущенный. Надо научиться запирать двери, несмотря ни на что.

Какое-то время продолжались эти вопли, много ругани, затем Джим схватил ее за запястье и рывком стащил с кровати на пол.

Тогда я вскочил и ударил его, ударил достаточно сильно, чтобы сбить с ног. Он сел, открыл рот, и у него выпал зуб.

- О, Боже, Джим, - сказала Шэрон. Она подползла по полу, обхватила его голову руками и поцеловала в щеку. - О, малыш, ты в порядке?

- Да, в порядке, - сказал он.

Я не мог поверить.

- Какого черта? - сказал я.

- Тебе не надо было его бить, - сказала Шэрон. - Ты старше, сильнее. Ты причинил ему боль.

Я начал спорить, но к тому времени Джим уже встал, и Шэрон обняла его. Она сказала:

- Прости, малыш, мне так жаль. Пойдем домой. 

Шэрон натянула ночнушку, и они ушли. Я поднял трусики, которые она оставила, и надел их на голову, пытаясь выглядеть таким же дураком, каким себя чувствовал. Пахли они, правда, хорошо.

Тупой мудак, - сказал я себе. - Сколько раз они это уже проделывали? В этом мире есть странные люди. Кто-то кайфует от кожи, от того, что его связывают и ссыт на него, назовите что угодно, а у этой пары способ ухаживания проще. Они ссорятся, расходятся, потом Шэрон флиртует и спит на стороне, пока Джим ее не застукает, потом они орут друг на друга, и он ее прощает, и он весь возбужден от мысли, что она была в постели с другим мужчиной, a она вся возбуждена от того, что была там, и оба заведены и счастливы.

Как угодно. Я не хотел в этом участвовать.

* * *

В тот вечер я решил помириться с Билли Сью. Достал из гаража лопату, вышел и выкопал ее из-под розовых кустов. Достал ее оттуда, стряхнул землю и понес внутрь. Вымыл ее желтое тело в раковине. Погладил ей клюв и сказал, что мне жаль. Мне было так жаль, что я начал плакать. Я просто не мог сдержаться. Я сказал ей, что больше никогда не закопаю ее в землю.

Я наполнил ванну водой и положил туда Билли Сью, и смотрел, как она плавает. Повернул ее в воде так, чтобы она могла смотреть, как я раздеваюсь. Я медленно снял одежду и залез в ванну к ней. Она подплыла и закачалась в моем направлении, и я поднял ее и сжал, и из пищалки в клюве посыпалась грязь, и звук, который она издала, был не совсем писк и не совсем кряк.

Я рассмеялся. Сжал ее сильно, так, как ей нравится, так, как ей всегда нравилось с того первого раза, когда мама подарила ее мне в детстве. Я сжимал ее много раз. Плавал с ней в ванне, водил ею вокруг своей эрекции, которая торчала из воды, как палка в пруду, и тогда я понял то, что должен был знать всегда.

Билли Сью была любовью всей моей жизни.

Возможно, мы не слишком отличались от той глупой парочки по соседству. Мы тоже ссорились. Ссорились часто. Мы и раньше расставались. Я и раньше закапывал ее под розовые кусты, хотя никогда так надолго. Но теперь, держа ее, сильно сжимая, слушая, как она крякает, я знал: больше никогда. Я начал смеяться, и смеяться, и смеяться над тем, что она говорила. Она умела быть такой, когда хотела. Такой забавной. Такой всепрощающей.

О, Билли Сью. Билли Сью. Моя маленькая резиновая пукающая уточка.

Перевод: Zanahorras

В 1983 году у меня был худший год в моей жизни. Отчасти причина была в том, что я начал писать разные рассказы: "Яма" и "Руками гнева" были примерами, но ни один из них не продавался. Никто даже не знал, что это были за рассказы. Каждая антология или журнал отвергали их или хотели, чтобы я добавил в конце что-нибудь новенькое, что убедило меня в том, что они понятия не имеют, что я делаю. Я отказался. Так что я не продавал. Дела пошли еще хуже. Я решил написать более традиционную историю, но такую, в которой были бы заложены семена моего разочарования, и, полагаю, мое прочтение нескольких плохо написанных бестселлеров усугубило это разочарование, и вот что получилось.

У Ларри, как это часто бывало, разболелась голова. Это из-за тех бессонных ночей за пишущей машинкой, вместе с работой и боссом Фрэггерти, который орет, чтобы он жарил бургеры быстрее, выдавал их мгновенно на покрытые горчицей булочки с кунжутом.

Бургеры и картошка фри, бумага и ленты для машинки - ленты такие же серые и выцветшие, как тридцать шесть лет его жизни. Казалось, действительно не было смысла продолжать жить. Было бы глупо продолжать в том же духе еще двадцать-тридцать лет. С другой стороны, это казалось единственной альтернативой. Он был слишком труслив, чтобы покончить с собой.

Умывшись в раковине туалета, Ларри дернул грубое бумажное полотенце из держателя и вытерся, глядя на себя в зеркало. Он начинал выглядеть, как все те писаки-халтурщики из писательской мифологии. Маленькие типы, которые штампуют дрянь. Те, у кого носы с синими прожилками, как у алкоголиков, а глаза похожи на извержения вулканов.

Боже мой, - подумал он, - мне легко дать сорок. Может, даже сорок пять.

- Ты собираешься просидеть