Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

Татьяна кивнула, сдерживая колотящий её озноб. Она крепко прижала к себе мокрого, перепачканного в тине, но гордого Бакса, и они двинулись назад, ведомые невидимой, безопасной тропой, которую Леший открыл прямо до самой калитки.

Стоило Татке толкнуть тяжелую входную дверь и переступить порог, как ледяной таежный морок окончательно отступил.

Дом встретил её яростным, оглушительным… причитанием. Тимоха уже ждал в сенях. Увидев промокшую хозяйку, он всплеснул маленькими мохнатыми ручками, наперебой ругаясь и топая крошечными ножками:

— Батюшки-светы! Ведьма называется! В первый же день в трясину полезла, брусники ей захотелось! Водяной-то с Лешим сговорились, а эти девки болотные страх потеряли! Тьфу ты! Бакс, куда смотрел, усатый?!

Несмотря на грозный крик, домовой действовал молниеносно. Раздвижная дверь в купальню уже была открыта, а от встроенной в пол ванны-бассейна поднимался густой, горячий пар. Тимоха без лишних слов выставил на стол огромную кружку с дымящимся, пахнущим медом и зверобоем взваром.

Татьяна, на ходу сбрасывая осклизлую одежду, скользнула в горячую, пахнущую травами воду бассейна. Каменное ложе обняло её спасительным теплом. Ледяная болотная жижа быстро растворялась, выходя вместе с паром через панорамное окно в засыпающий сад. Бакс уселся на краю каменного бортика, шумно вылизывая мокрую шпротную шерсть и недовольно подергивая хвостом.

Ближе к вечеру, когда за окнами сгустились плотные таежные сумерки, они собрались на кухне. В печи уютно потрескивали поленья, бросая мягкие блики на бревенчатые стены. Татка, укутанная в теплый вязаный кардиган, сидела за столом, обхватив ладонями кружку с горячим чаем. Напротив нее, устроившись на табурете, Тимоха деловито протирал рассыпанную кофейную гущу, время от времени ворчливо вздыхая в бороду. Бакс растянулся на полу у их ног, сыто урча и подставляя бока к теплу печи.

Оня долго и неторопливо обсуждали всё, что случилось на брусничной топи. Оказалось, Кикимора давно завидовала тётиной силе и надеялась утащить новую хозяйку горы на дно, пока та еще не освоилась в местных границах.

— Законы тут строгие, — басовито бубнил Тимоха, поправляя зеленый поясок. — Леший-то с Водяным давно границу провели, да болотные твари — народ шальной, им лишь бы напакостить. Хорошо, Бакс вовремя почуял, да и ты, девка, кремень — заговор правильный подняла. Теперь знать будут, что с нашей горой шутки плохи.

Татьяна сделала глоток чая и посмотрела в темное окно, где далеко внизу мерцали редкие огоньки сиротливо жмущихся изб. Ей, как состоявшейся ведьме, было ясно: отсиживаться на вершине, разбирая старые коробки, больше нельзя. Пора было переходить к делу. Мишеньку она спасла, Кикиморе отпор дала, но чтобы окончательно утвердить свои права Хозяйки, нужно было узнать тех, кто живет у подножия её горы.

— Ладно, защитники, — Татка мягко улыбнулась, глядя на своих пушистых соратников. — На болото я больше без надобности не ходок. А вот завтра на рассвете… пора спускаться в деревню. Пора знакомиться с людьми.

Тимоха одобрительно кивнул, а Бакс коротко мурлыкнул, соглашаясь с решением хозяйки.

Утро встретило Татку хрустящим октябрьским ледком и ослепительно-белым инеем, укутавшим сад. Деревня далеко внизу тонула в густом печном дыму — избы топились вовсю, готовясь к близкой сибирской зиме.

Тимоха с самого рассвета тихонько шуршал у печки, собирая Татьяну в путь: проверил, плотно ли завязан кардиган, и долго напутствовал не слушать лишних разговоров. Бакс же никуда не спешил. Он вальяжно дождался, пока хозяйка обует теплые сапоги, и первым сошел с крыльца, высоко неся свой роскошный полосатый хвост. Оставлять ведьму без присмотра после случая на болоте огромный мейн-кун не собирался.

Дорога вниз, извилистая и крутая, заняла около получaса. Чем ближе Татка подходила к деревне, тем явственнее менялся воздух — чистый сосновый дух горы постепенно сменялся запахом прелого сена, свежевыпеченного хлеба и домашней скотины.

Когда сапоги Татьяны ступили на настил единственной деревенской улицы, вокруг мгновенно стало тихо. Деревня жила своей обычной утренней суетой, но стоило Татке в сопровождении огромного лесного кота появиться у первых изб, как взгляды местных жителей приковались к ней. Шепоток пополз по заборам, как сухой осенний лист: шла Алевтинова наследница. В глазах людей читались и страх, и надежда, ведь деревенские испокон веков опасались тех, кто жил на вершине, но и без их помощи обойтись не могли.

У колодца, где с ведрами собрались женщины, разговоры оборвались на полуслове. Но прежде чем кумушки успели опомниться, из калитки близлежащего дома торопливо вышла вчерашняя гостья — мать маленького Мишеньки.

— Татьяна, здравствуй, — тихо, но со слезами облегчения на глазах произнесла она, согревая Татку ответным взглядом. — Ночь мы провели спокойно. Миша ни разу не заплакал, проснулся на рассвете — улыбается, головка ровная, аккуратная. Спасибо тебе. Руки у тебя золотые, как у Алевтины.

Татьяна спокойно улыбнулась Марье и легонько пожала её огрубевшие от работы ладони.

— Рада, что Мише лучше, Марья, — ответила она. — Рассветный пар в бане хорошо снимает внутричерепное давление [health]. Прятаться на горе я не собираюсь, дом тёти теперь мой. Так что мы теперь соседи. Если кому-то понадобится помощь — вы знаете, где меня искать.

Женщины у колодца переглянулись. Поняв, что новая ведьма общается адекватно и без высокомерия, они оставили ведра и подошли ближе. Первой заговорила плотная женщина в теплом шерстяном платке.

— Нам здесь без знающего человека тяжело, Татьяна, — она вздохнула и оглянулась на свои ворота. — У меня последние дни с коровами беда. Молока почти нет, а вчера полезла доить — в ведро пошла какая-то темная, вонючая жижа. И скотина напугана, ревет по ночам, будто ее бьет кто-то.

— Не только у тебя, — хмуро подхватила вторая, помоложе, зябко кутаясь в куртку. — У нас куры нестись перестали. Те яйца, что нахожу — внутри черные, тухлые, сплошная гниль. Муж думал, хорек или ласка, но они яйца просто бьют и выпивают, а тут изнутри все порчено. Да и на сеновале по ночам кто-то возится, дышит так тяжело, со свистом… Спать страшно.

— С водой тоже неладно творится, — подала голос третья, пожилая женщина, кивнув на колодезный сруб. — С недавних пор вода по утрам идет ржавая, тухлой соломой отдает. Скотина пить отказывается. Собирались мужиков просить почистить, да они не хотят, боятся. У Петровых вон