Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

Женщины говорили, делясь наболевшим, а Татьяна слушала их, чувствуя, как внутри нарастает холодное ведьминское сосредоточение. Ритм её мыслей стал четким и размеренным. Разрозненные бытовые беды — темная жижа вместо молока, гнилые изнутри яйца, порченая вода, летящие из печи угли и эта странная, липкая тоска, лишающая людей воли, — всё это складывалось в единую, пугающую логическую цепочку.

Пакостил кто-то один. Целенаправленно, шаг за шагом разрушая жизнь обитателей деревни, подбираясь к каждому хозяйству. И этот «кто-то» совершенно точно не был человеком. Присутствие чужой, зловещей силы вибрировало в самом воздухе.

Татьяна не выдала своего беспокойства. Она спокойно попрощалась с женщинами, пообещав во всем разобраться, и направилась обратно к горе. Бакс шел след в след, его шерсть на загривке стояла дыбом, а желтые глаза настороженно сканировали придорожные кусты.

Вернувшись на свою вершину, Татка сразу пошла во времянку. Заперев дверь, она зажгла свечу на алтаре, достала тяжелую, обтянутую кожей тетрадь тёти Алевтины и углубилась в чтение. Страница за страницей, рецепт за рецептом… Она искала описание сущности, способной одновременно травить скот, портит воду и насылать морок уныния. Времянка наполнилась запахом старых свитков и сушеной полыни, но сколько бы Татьяна ни вчитывалась в аккуратный почерк родственницы, ответы не давались. Знаки путались, описания мелких пакостников не подходили под масштаб деревенской беды. Тетради тёти хранили молчание. Татьяна закрыла гримуар, понимая, что зашла в тупик.

Оставался последний, самый надежный путь.

Дождавшись, пока над горой раскинется иссиня-черная сибирская ночь, Татьяна легла на кровать у огромного окна в пол. Бакс устроился под боком, нагоняя матрас тяжелым, тракторным урчанием. За стеклом парил притихший сад. Татка закрыла глаза и, засыпая, мысленно послала зов в изнанку сна, призывая тётю прийти и помочь расшифровать зловещий почерк, зависший над деревней.

Ей снова приснилась роскошная купальня-бассейн. Горячий пар с ароматом чабреца поднимался над каменным ложем, а за панорамным окном медленно падали золотые листья.

У края воды безмолвно сидела тётя. Её изумрудно-золотые глаза смотрели на Татьяну с глубокой серьезностью. В этот раз безмолвие сна нарушилось — тётя медленно опустила ладонь в воду, и её голос прозвучал прямо в сознании Татки, плотный, как шёпот самой тайги:

— В тупик зашла, племянница? Правильно, что в драку не полезла. В тетрадях моих этой твари нет, я её на дальних рубежах держала, к домам не подпускала. Это Лихо, Танечка. Лихо Одноглазое. Древнее зло, что людским горем да отчаянием питается. Оно к деревне присосалось и не успокоится, пока всё живое там в прах не обратит.

Тётя посерьёзнела, и пар над водой пошел тяжелыми, багровыми волнами, показывая образ той самой заброшенной избы на краю улицы.

— Бороться с ним силой оружия или простым заговором нельзя, Лихо от этого только крепчает, твой страх жрёт. Чтобы изгнать его, нужно лишить его пищи. Разрушить тоску, которую оно на людей навевает, и выжечь его логово особым, четверговым огнем, замешанным на четвертой сосновой коре, что ты у Лешего взяла. Завтра на исходе дня, как сумерки упадут, бери Бакса, бери атам и ступай к заброшенной избе на окраине. Но помни: Лихо ослепляет того, кто сомневается в своей силе. Будь твердой, ведьма.

Тётя коснулась пальцами лба Татьяны, и серебряный пар окончательно утянул её обратно в утреннюю реальность пробуждения.

Татьяна проснулась на рассвете. Слова тёти, прозвучавшие во сне, звенели в голове нерушимым приказом. Времени оставалось мало — Лихо прочно окопалось у подножия горы, и с каждым часом черная тоска выпивала из жителей деревни последние капли жизни.

Весь день Татка провела во времянке. Помня напутствие, она достала из корзины сухую сосновую кору, которую ей позволил снять Леший, и ритуальным ножом-атамом измельчила её в мелкую крошку на деревянном алтаре. Смешала с засушенной полынью, четверговой солью и воском старых, намоленных тёткиных свечей. К исходу дня, когда солнце багровым щитом утонуло за верхушками вековых сосен, во времянке все было готово. В небольшой глиняной плошке теплился особый, густой четверговый огонь, источавший плотный сосновый дух и терпкий аромат полыни. Это пламя не обжигало руки ведьмы, но для нечисти оно было смертельным.

— Ну что, защитники, пора, — негромко сказала Татьяна, бережно поднимая плошку.

Бакс, весь день сидевший на пороге как каменное изваяние, коротко утробно рыкнул, а кончики его ушей вспыхнули ярким золотом. Из главного дома вышел Тимоха. Домовой больше не ворчал — он серьезно поклонился Татке в пояс, благословляя на бой, и запер за ними невидимые засовы.

В сумерках заброшенная изба на окраине деревни казалась черным провалом в ткани реальности. Вокруг нее не росла трава, а воздух был настолько липким и холодным, что перехватывало дыхание.

Стоило Татьяне ступить на полугнилое крыльцо, как на неё обрушился морок. В голове зазвучали голоса прежних офисных кураторов, завистливые шепотки коллег, всплыли старые страхи, обиды и удушающая, свинцовая тоска. Лихо защищалось, пытаясь лишить ведьму воли, заставить её сомневаться в собственной силе.

«Держись, хозяйка! Не верь мороку!»— набатом прозвучала в сознании яростная мыслеформа Бакса. Мейн-кун вспрыгнул на перила, его золотая аура вспыхнула мощным щитом, отсекая ментальный удар твари.

Татьяна тряхнула головой, прогоняя наведенное уныние. В её глазах зажглось упрямое, ведовское пламя. Она толкнула перекошенную дверь и шагнула в темноту избы.

В углу, среди гнилой соломы и битого кирпича, пространство зыбко дрогнуло. Из темноты на Татку уставился один-единственный огромный, немигающий глаз, соткавшийся из чистой, голодной злобы. Лихо беззвучно зашипело, потянуло к ней свои длинные, серые плети-руки.

Татьяна не отступила ни на шаг. Она подняла перед собой плошку и с силой дунула на четверговый огонь, выкрикивая древние слова родового заговора:

— Огнем сосновым, словом ведовским, выжигаю тоску, пепелю злой рок! Уходи в землю, гниль болотная, тлен овинный! Нет тебе здесь пищи, нет тебе здесь места! Род Алевтины рубеж держит!

Искры четвергового пламени, замешанные на таежной коре, ярким золотым вихрем взвились под потолок заброшенной избы. Стоило им коснуться серых теней, как Лихо пронзительно, леденяще душу взвизгнуло. Огонь не тронул старые бревна, но саму сущность злого рока он выжигал беспощадно. Огромный глаз вспыхнул багровым пламенем, треснул и с глухим хлопком рассыпался серым пеплом. Ледяная тоска, давившая на деревню, мгновенно растаяла,