Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

На следующий день у колодца снова собрались женщины, но теперь их лица были светлыми, а в глазах горел прежний живой интерес. Вода в колодце снова стала кристально чистой, а коровы Марьи и Петровых дали полноценное, сладкое молоко.

Татьяна спустилась к ним, неся в руках корзину со старыми лоскутами, яркими лентами и пахучей высушенной травой.

— Ну что, соседки, — улыбнулась Татка, опустив корзину на деревянную лавку. — Лихо мы из деревни выжили, но чтобы покой и лад в ваши семьи вернулись насовсем, защиту нужно закрепить. Собирайтесь-ка в кружок. Будем учиться обереги делать.

Женщины с любопытством окружили ведьму. Татьяна достала цветные лоскуты и принялась показывать, как правильно, без использования иголки — одними узлами и нитями — скручивать традиционную куклу-перевертыш.

— Эта куколка называется Девка-Баба, — мягко поясняла Татка, пока кумушки наперебой повторяли за ней движения, отчего на улице впервые за долгое время раздался дружный женский смех. — С одной стороны поглядишь — девка в ярком сарафане, веселая, полная сил да радости. А перевернешь юбку — баба степенная, хозяйственная, хранительница очага. В ней две ипостаси женские соединены.

Пока женщины вязали кукол, Татьяна незаметно нашептывала над корзиной заговор на лад, покой и женское счастье, вплетая свою силу медиума в каждую узелковую нить.

Тяжелее всех в деревне приходилось Нюре — тихой, изможденной женщине с вечно заплаканными глазами. Её муж, Степан, пил горькую давно, но в последние недели, когда над селом зависло Лихо, окончательно потерял человеческий облик. Мутный, тяжелый алкогольный бред не отпускал его. Степан приходил домой свирепым, крушил мебель, кричал на детей и выгонял Нюру в одной рубашке на мороз. Черный морок Лиха буквально душил эту семью, подталкивая к трагедии. Нюра крутила лоскутки дрожащими пальцами, бережно пряча высушенную полынь внутрь кукольной основы, и, закончив, спрятала оберег глубоко под шаль, ближе к сердцу.

Домой она шла с бьющимся где-то в горле испуганным сердцем. Придя в избу, Нюра первым делом спрятала куклу-перевертыш на кухонной полке за старой божницей, повернув её стороной-Бабой вверх — на защиту дома.

Степан заявился поздно вечером. Дверь с грохотом распахнулась, впустив ледяной сквозняк и тяжелый, удушливый запах перегара. Он едва держался на ногах, лицо было багровым от ярости, а взгляд — совершенно диким, нечеловеческим. Мужчина с порога перевернул табурет и двинулся на Нюру, сжимая тяжелые кулаки. Нюра инстинктивно отступила назад, уперлась спиной в кухонный шкаф, где за божницей пряталась кукла, и зажмурилась, приготовившись к худшему.

Но удара не последовало.

В избе вдруг стало необъяснимо тихо, словно воздух налился плотным сосновым теплом. Степан замер на полушаге, так и не дойдя до жены. Его поднятый кулак медленно, бессильно опустился. Лицо мужчины исказилось, он диковато завертел головой, шумно втягивая носом воздух, в котором отчетливо проступил легкий аромат полыни. Он зажмурился, с силой потер ладонями лицо, будто сдирая с кожи невидимую, липкую и душную пелену, которая окутывала его разум последние недели.

Степан тяжело, со стоном опустился на уцелевший стул. Багровый, мутный морок в его глазах начал стремительно исчезать, уступая место совершенно чистому, но испуганному взгляду. Он посмотрел на сжавшуюся в углу Нюру, на притихших на печи детей, и его плечи судорожно вздрогнули. Впервые за долгое время он заговорил не звериным рыком, а своим прежним, хриплым голосом:

— Нюрка... Господи... Что ж это я творил-то, а? Словно в мешке черном сидел, ничего не помню... Прости меня, дурака.

Он закрыл лицо руками и глухо, надрывно заплакал — так выходит глубокая, застарелая душевная боль, когда морок отпускает человека.

Прошло три дня. На исходе четвертого дня Татьяна решила снова спуститься в деревню, чтобы проверить, как приживается её обережная магия. На окраине улицы, у колодца, её уже ждала Нюра. Женщина стояла в чистом, светлом платке, и её лицо казалось помолодевшим на несколько лет. Увидев ведьму и идущего рядом огромного Бакса, Нюра бросилась им навстречу, прижимая к груди узелок со свежим домашним творогом.

— Татьяна, милая, спасительница, — со слезами счастья зашептала она, хватая Татку за руки. — Четвертый день ни капли в рот не берет! Словно подменили мужика. Утром просыпается — взгляд ясный, спокойный. Всю сломанную мебель в доме перечинил, в хлев пошел, порядок наводит, с детьми сидит. Вчера сел за стол, на полку за божницей посмотрел и говорит: «Тепло у нас в доме стало, Нюра, дышать легко». Покой вернулся, Татьяна. Настоящий покой.

Татьяна тепло сжала её ладони, чувствуя, как внутри разливается глубокое, ведьминское удовлетворение. Её сила была не просто щитом от нечисти тайги — она возвращала людям их потерянные жизни.

Бакс сидел чуть поодаль на бревнышке, довольно щуря желтые глаза на октябрьское солнце, а в сознании Татки пронеслось сытое, довольное кошачье:«Вот теперь ты истинная Хозяйка. И люди за тобой, и дом, и тайга». Впервые за долгое время Татьяна чувствовала себя абсолютно, нерушимо счастливой на своей вершине горы.

Золотой октябрь догорал над тайгой неспешно, оставляя после себя хрустальную прохладу по утрам и густой, пряный запах палой листвы. После того как пепел Лиха развеялся по ветру, деревня под горой словно сделала глубокий, чистый вдох. Степан действительно больше не прикасался к бутылке — ходил трезвый, смирный, починил Нюре крыльцо и забор. Сама Нюра, встречая Татьяну у колодца, теперь сияла и всякий раз норовила сунуть ведьме то крынку парного молока, то теплый домашний творог. Кумушки больше не крестились Татке во след, а уважительно кланялись. На Горе признали её силу.

Сама же Татьяна наконец-то смогла перевести дух. Времянка обустроилась, быт наладился, и в один из тихих вечеров, когда за окном завывал порывистый осенний ветер, она решила заняться тем, до чего не доходили руки — разбором старых тёткиных сундуков в главном доме.

Бакс мирно дремал у натопленной печи, лениво подергивая хвостом, когда Татьяна, перебирая связки сухих трав и старые обереги на дне резного ларца Алевтины, наткнулась на потайное отделение. Пальцы нащупали неровный край доски. Щелчок — и на свет явилась старая тетрадь в потемневшей от времени кожаной обложке, перевязанная конопляной бечевкой. На первой странице знакомым, резким тёткиным почерком было выведено:«Преемнице моей. О тех, кто держит Рубеж с той стороны».

— Бакс, глянь-ка, — тихо позвала Татьяна.

Мейн-кун мгновенно открыл зеленые глаза, по-хозяйски вспрыгнул на стол и уставился на пожелтевшие страницы. Его уши чутко дрогнули, а золотые кончики слабо блеснули