Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

Ярослав бежал чуть впереди, то и дело оборачиваясь и увлекая её всё дальше, к самой вершине соседнего утеса. Они взлетели на скалистый выступ, где ветер дул со всей яростью, срывая последние золотые листья с берез.

Серый волк остановился на самом краю обрыва, поднял голову к свинцовому небу и испустил мощный, протяжный, чистокровный волчий вой — песню вожака, заявляющего права на эти земли.

Белая волчица встала рядом. Внутри неё, в самом сердце, разлился бесконечный, хрустальный покой. Вся боль от ранения Ярослава, вся ярость боя на Черных Выселках выплавились в это чистое чувство абсолютного счастья. Она подняла морду к небу и присоединилась к его вою. Её голос, более тонкий, мелодичный, вплетался в его бархатистый бас, и эта ведовская волчья песня разносилась над бескрайним зеленым морем тайги, скрепляя их союз перед лицом самого неба.

Бакс, оставшийся на крыльце времянки, сидел, обвив лапы хвостом. Кот слушал их далекую песню, щурил золотые глаза на октябрьское солнце и довольно мурчал. На Святой Горе наконец-то воцарился истинный, нерушимый лад — лад ведьмы и волка, ставших единым целым с самой тайгой.

Обратная дорога до Горы превратилась в сплошной кошмар. Степан, которого Бакс умудрился как-то позвать ментальным криком к кромке леса, помог дотащить Ярослава до времянки. Оборотень был тяжелым, как расплавленный свинец, его кожа горела ледяным, противоестественным жаром, а из раны на плече продолжала сочиться густая, темная кровь, пахнущая болотной ржавчиной.

Когда Степан, испуганно крестясь, ушел, Татьяна заперла дверь на все три засова. В избе воцарилась звенящая, тревожная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым хрипом раненого волка.

Ярослав лежал на лавке, его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Красный оберег на запястье угас, с трудом сдерживая остатки проклятия, которые стремились к сердцу. Болотный яд гончих действовал быстро — он выжигал дикую кровь оборотня изнутри.

Татьяна действовала как в тумане, но руки помнили ведовскую науку. Она скинула плащ, бросила в печь охапку дров и принялась метаться по времянке:

— Чистотел, девясил, намоленная вода... Нет, не то, — лихорадочно шептала она, сбрасывая на стол пучки сухих трав. — Обычные травы этот яд не возьмут. Он слишком глубоко.

Бакс вспрыгнул на край лавки, коснулся лапой бледного лба Ярослава и поднял на Татьяну огромные, полные тревоги желтые глаза.

«Яд дошел до звериного корня, Хозяйка, — прозвучал в её голове глухой, печальный голос кота. — Обычным словом его не выманить. Нужно делиться жизнью. Связывать кровь. Но если его зверь не примет твою силу — ты сгоришь вместе с ним».

Татьяна остановилась посреди комнаты. Взгляд её упал на пожелтевшую тетрадь тётки Алевтины, оставшуюся на столе. Ритуал связывания крови. Древний, опасный, почти забытый. Но когда она посмотрела на Ярослава, на его искусанные в кровь губы и вспомнил, как он без колебаний закрыл её собой от смертоносной плети, всякие сомнения отпали. Ей было плевать на риск. Без этого невыносимого, дикого волка Гора снова станет пустой и чужой.

— Примет, — твердо сказала она самой себе. — Куда он денется.

Татьяна подошла к лавке и опустилась на колени. Ритуальный нож-атам привычно лег в руку. Серебряное лезвие тускло блеснуло в свете печи.

Она осторожно надрезала левую ладонь Ярослава — из пореза лениво потекла темная, отравленная кровь. Затем Татьяна, зажмурившись, полоснула атамом по своей правой ладони. Боль обожгла пальцы, но она даже не поморщилась. Алая, чистая, горячая ведовская кровь выступила крупными каплями.

Татьяна крепко, пальцы в пальцы, переплела свою руку с рукой Ярослава, прижимая рану к ране. В ту же секунду её ведовское зрение распахнулось настежь.

Их словно затянуло в общий колодец. Татьяна очутилась в кромешной тьме, где выл раненый, загнанный в угол огромный серый волк. Вокруг зверя сжимались черные кольца маслянистой болотной жижи, удушая его. Волк скалился, готовый дорого продать свою жизнь, но силы были на исходе.

— Ярослав! — позвала Татьяна всем своим существом, всей той любовью, что взорвалась в ней на Черных Выселках. — Я здесь! Впусти меня!

Огромный волк замер, повернул к ней тяжелую голову, и его янтарные глаза встретились с её золотым ведовским

взором. Хищник глухо зарычал, но в этом рыке не было злости — только отчаянная мольба о спасении. Он сделал шаг навстречу и уткнулся мокрым носом в её ладонь.

В ту же секунду во времянке Татьяна вскрикнула от острой, пронзительной вспышки. По их переплетенным рукам, прямо по венам, хлынул ослепительный золотой поток. Чистая жизненная сила ведьмы, смешанная с её кровью, ворвалась в тело оборотня, как весенний паводок. Она буквально вымывала, сжигала черную болотную гниль, выталкивая её наружу через рану на плече.

Ярослав судорожно выгнулся на лавке, глубоко, хрипло вдохнул воздух, словно вынырнул из ледяной проруби, и его тело расслабилось. Черная кровь из раны сменилась чистой, алой. Кожа потеплела, а дыхание стало ровным и глубоким.

Татьяна бессильно уронила голову на его грудь. Сил не осталось совсем, ритуал выпил её почти до донышка, но внутри пело абсолютное, звенящее счастье — они успели. Они выстояли.

Прошел час. Печь уютно потрескивала, наполняя времянку мягким теплом. Бакс свернулся калачиком в ногах Ярослава, тихонько урча.

Ярослав открыл глаза. Серые, совершенно ясные, без капли болотного морока. Он перевел взгляд на Татьяну, которая сидела рядом на полу, положив голову на край лавки, и слабо улыбнулся. Парень медленно поднял руку — их ладони до сих пор были обвязаны чистой льняной тряпицей, а под ней пульсировало общее, единое на двоих тепло.

— Что ты сделала, ведьма? — негромко, с непередаваемой нежностью спросил он. Его голос всё еще был хриплым, но в нем снова появилась прежняя бархатистая сила.

Татьяна подняла голову, встречаясь с его взглядом.

— Твою кровь со своей связала, — тихо ответила она, протягивая руку и аккуратно убирая отросшую прядь волос с его лба. — Теперь ты от меня никуда не денешься, волк. Твой зверь меня принял.

Ярослав резко, несмотря на слабость, перехватил её за затылок и притянул к себе. Этот поцелуй был совсем не похож на ночной. В нем не было страха или сомнений — только глубокая, осознанная благодарность, страсть и нерушимая связь двух душ, которые отныне стали единым целым перед