Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер
Вечер прошел в удивительном, нерушимом ладу, который тянулся медленно, как лесной мед. Тимоха превзошел сам себя, словно извиняясь за утреннее ворчание: напек в печи пышных ржаных пирогов с брусникой, выставил на стол глиняный горшок со сдобной кашей и крынку сбитня. Ярослав сидел совсем рядом с Татьяной на широкой лавке. В его движениях больше не было утренней командирской суровости — он ненавязчиво, но крепко держал её за руку под столом, делясь своим ровным, надежным мужским теплом. Их ментальная связь больше не искрила бунтом; она баюкала их обоих, передавая чувство абсолютного доверия. Татьяна ловила себя на мысли, что эта дикая таежная изоляция и близость волка начинают казаться ей единственно правильной жизнью.
Ночь опустилась на Гору тихая, звездная, укрывая избу пушистым покрывалом. Когда времянка погрузилась во тьму, молодые люди, ведомые единым безмолвным порывом, вышли на крыльцо. Короткий вздох, мягкая серебряная вспышка преображения — и два великолепных зверя, серый и белоснежный, бесшумно перемахнули через изгородь, устремляясь вглубь замершего леса.
Этот ночной бег по первому пушистому снегу вернул им ощущение бесконечного покоя. Мир вокруг искрился под луной миллиардами мелких алмазов, а воздух пах морозной хвоей и свободой. И тайга встретила их как своих законных Хозяев. На широкой прогалине, среди заснеженных кедров, перед ними беззвучно вырос Леший. Старый дух леса больше не казался грозным буреломом — он ласково шуршал ветвями, приветствуя новую пару. Из чащи, не боясь хищников, к ним начали выходить прекрасные существа: маленькие ведогони в облике белоснежных горностаев весело кружили по насту, осыпая волков серебряной порошей; из-за сосны показалась изящная Повилика — дух зимнего сна растений, укутанная в инеевый кокон, а на вершине дуба захлопала крыльями птица Гамаюн в зимнем оперении, пропев им тихую, чарующую песню о нерушимой верности. Вся тайга праздновала их союз, и под утро они возвращались во времянку радостные, уставшие и абсолютно влюбленные.
Но едва солнце окрасило верхушки сосен розовым золотом, хрустальный покой Святой Горы разлетелся вдребезги. В дверь бешено, отчаянно застучали. На пороге стоял запыхавшийся, смертельно бледный Степан. В его глазах застыл неподдельный ужас, а куртка была покрыта ледяной изморозью.
— Татьяна... Хозяйка, беда в деревне! — тяжело дыша, выговорил он, цепляясь за косяк. — У Петровых, на самом краю, мальчонка пропал. Васька... Семи лет всего. Отец-то у него, Егор, мужик лютый, трезвым не увидишь, слова доброго отродясь никому в семье не сказал. Вчера весь вечер мальца проклинал за какую-то провинность, последними словами честил, из избы выгонял на мороз... А мать... мать забилась в угол, не заступилась, испугалась гнева мужа. Утром кинулись — а дитя нет. Снег чистый вокруг избы, а следов Васькиных нигде нет, словно испарился малец! Помоги, Хозяйка, пропадет ребенок в такую стужу, волки круг села воют!
При упоминании волков Ярослав, стоявший за спиной Татьяны, мгновенно подобрался, его лицо превратилось в суровое каменное изваяние, а в серых глазах мелькнула опасная искра. Дикая стая не трогала людей без причины, и он это знал.
У Татьяны внутри всё похолодело. Радость ночного бега мгновенно испарилась, уступая место тяжелой, свинцовой тревоге. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и мысленно, изо всех сил обратилась к своей ведовской памяти, призывая образ тёти Алевтины.
«Тётя, помоги! — со страхом и болью воззвала она в пустоту своего сознания. — Как искать ребенка, если следов на снегу нет? Что это за напасть такая, кто его забрал?»
Голос Алевтины отозвался в её голове не сразу — он проступил сквозь шум векового леса, суровый, тихий, но наполненный вековой мудростью:
«Не напасть это, Танечка, и не зло. Это закон тайги, справедливый и строгий. Детей, на которых сыплются черные родительские проклятия, уводят из семей лесные духи — Ауки да Волчьи Пастыри. Уводят не на погибель, а чтобы спасти чистую детскую душу от людской жестокости и домашней скверны. Духи заботятся о них в лесных чертогах, кормят и греют в уюте. А еду и одежду для них берут там, где в семьях нет молитвы, нет любви и уважения друг к другу. Лес не отдаст ребенка просто так, Таня. Ни твои заговоры, ни зубы Ярослава здесь не помогут. Обычной силой тут ничего не решить. Чтобы вернуть Ваську, родители должны сами полностью пересмотреть свое отношение. Егор должен коленями в снег упасть, гордыню свою сломать, а мать — страх позабыть. Они должны сами идти в зимний лес с чистой, раскаявшейся любовью. А ты с волком лишь укажешь им тропу».
Татьяна медленно распахнула глаза. В её карем взгляде больше не было растерянности — в нем зажегся строгий, ведовской огонь Хозяйки, готовой вершить суд. Она повернулась к Степану, и её голос прозвучал хлестко, как удар бича:
— Веди Егора и жену его к подножию Горы, Степан. Пусть идут в чем есть, но с чистым сердцем. Скажи Егору: если хочет сына живым увидеть — придется ему перед тайгой ответ держать и всю свою злобу в снегу похоронить. Мы ждем их на кромке леса.
Спустя час у самого подножия Святой Горы, где заснеженная просека упиралась в глухую стену стовековых елей, собралась притихшая, испуганная деревня. Люди стояли группами, шептались, испуганно поглядывая на вершину. Когда сверху спустилась Татьяна в своем обережном плаще, а рядом с ней бесшумно пошел широкоплечий Ярослав и огромный, по-львиному мощный Бакс, толпа сама собой расступилась.
В самом центре, прямо на утоптанном снегу, стоял Егор. Прежде грозный, долговязый и крикливый мужик, державший в страхе всю округу, сейчас казался надломленным деревом. Руки его крупно дрожали, лицо осунулось и посерело от осознания того, что он натворил. Его жена, Марья, забилась под старую шаль, тихо и непрерывно всхлипывая.
Татьяна остановилась в трех шагах от них. На белом покрове золотая аура Бакса слабо пульсировала, заставляя таежный наст вокруг лап кота мягко подтаивать.
— Ну что, Егор, — негромко, но так веско, что эхо разнеслось по верхушкам деревьев, произнесла Татьяна. — Докричался? Допроклинался? Думал, слова твои злые в пустоту летят? Земля всё слышит. И тайга слышит. Забрали твоего сына лесные духи. Спасли от твоего же черного рта. Они его не тронут, не обидят, но и обратно в дом, где