Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер
Татьяна слышала их хрипы сквозь тяжелую, вязкую пелену сна. Ей казалось, что она всё еще блуждает в тумане, но туман этот больше не был черным.
Вдруг предрассветный морок раздвинулся. В её угасающем сознании запахло не дегтем, а парным молоком, сушеной земляникой и свежим хлебом — так пахло во времянке в первые дни её приезда. Из теплого золотистого марева соткалась фигура тётки Алевтины. Она выглядела точь-в-точь как при жизни: в своем расшитом переднике, со строго, но ласково прищуренными глазами.
— Ну что, Татка, хлебнула болотной водицы? — голос тётки прозвучал мягко, с легкой укоризной, но в нем не было злости. — Сильна тварь под корягой, да только Род наш крепче. Ты ладонь-то не сжимай, отпусти обиду на деревенских. Они глупы, аки телята, страхом ведомы. Но кровь их колен смывает вину. Земля их слезы приняла, а значит, и ты прими их раскаяние.
Алевтина подошла ближе, протянула сухую, теплую руку и ласково коснулась лба Татьяны.
— Ты не одна теперь, девочка моя. Волк твой — замок на твоих воротах, а ты — ключ. Не бойся слабости, через нее новая сила прорастает. Вставай, Хозяйка. Время пришло.
Тетка улыбнулась и растаяла, оставив после себя волну невыносимого, живительного тепла. Это тепло ударило в самое сердце Татьяны. Огненный корень внутри нее словно дождался искры — золотое ведовское пламя с яростным, победным гулом ринулось по венам.
Татьяна резко открыла глаза и глубоко, жадно вдохнула воздух.
Комната мгновенно озарилась ослепительным, чистым светом. Чернота окончательно отступила от её кожи, уступая место здоровому, нежному румянцу. Ярослав в ту же секунду вскинул голову, его волчий облик зыбко дрогнул, возвращая парню человеческий вид. Он тяжело дышал, но в его глазах, где теперь навсегда застыла золотая ведьминская искра, отразилось безграничное облегчение.
Бакс сыто, оглушительно замурчал, заваливаясь на бок, его уши снова вспыхнули ровным, густым золотом. Тимоха выронил чугунок, который с грохотом покатился по полу, обливая доски травяным отваром. Старик упал на скамью, закрыл лицо руками и плечи его мелко задрожали от беззвучных, счастливых слез.
— Вставай, Яр, — тихо, но удивительно твердо сказала Татьяна, садясь на лавке. В её глазах, карем и сером, горела непреклонная воля. — Пора впустить их. Они искупили свой грех перед Горой. Нам нужно забрать то, что принес Егор, и начать плести Костяной Узел.
Тимоха, утирая слезы рукавом, бросился к дверям. Запоры на тяжелых дубовых створках заскрежетали так громко, будто сама избушка неохотно открывала свое сердце тем, кто еще вчера дышал злобой. На пороге стоял морозный пар, и сквозь это белое марево в горницу, шатаясь и хватаясь за косяк, вошел Егор Петров.
Его было не узнать. Сильный, плечистый мужик, державший в страхе половину деревни, сейчас выглядел сломленным стариком. Лицо его покрывала ледяная корка вперемешку с грязью и кровью — следы того, как он лицом утыкался в наст, вымаливая прощение у духов. Рукавиц на нем не было. Руки, разбитые о камни Святой Горы, мелко дрожали, а пальцы посинели от лютой стужи. Из разорванных на коленях портов виднелось мясо, сочившееся сукровицей, но Егор, казалось, вовсе не чувствовал этой физической боли. Настоящая боль выжигала его изнутри.
Он сделал два шага по теплому полу, оставляя за собой грязные кровавые следы, и тяжело, со стоном рухнул перед лавкой Татьяны на колени. Глухо стукнулся лбом о половицы.
— Не губи, Хозяйка, — хрипло, со свистом выдохнул Егор, и этот звук заставил Бакса испуганно прижать золотые уши. — Не ради себя прошу — ради Васьки, ради баб и малых детушек деревенских. Дураки мы. Мороком болотным были пьяны, страх глаза застил. Шатун скотину резал, а мы на вас подумали… На руках у меня лапа эта проклятая растаяла, гнилью болотной обернулась. Поняли мы всё, Татка… Прости нас. Огради от Черной Воды, не дай сгинуть в солнцеворот.
Ярослав, стоявший чуть позади Татьяны, глухо зарычал. В его глазах вспыхнул опасный серый огонь Зверя, а пальцы сжались в кулаки. Ему стоило огромных усилий не вышвырнуть этого человека обратно в сугроб за те слова, что мужики кричали ведьме в лицо. Но Татьяна мягко положила ладонь на предплечье своего волка, успокаивая его дикий нрав.
Она смотрела на Егора своим необычным взглядом — карим человеческим глазом и прозрачно-серым, волчьим. И в этом взгляде больше не было девичьей обиды. Только древняя, мудрая тяжесть истинной Хозяйки Рубежа, принявшей наставление покойной тётки.
— Встань, Егор, — тихо, но так веско произнесла Татьяна, что мужик вздрогнул и медленно поднял голову. — Земля приняла твои слезы. Тётка Алевтина во сне просила за вас. Обиды на вас не держу, но помни: тайга оплошностей больше не простит. Тварь Хозяина Топей, что напала на нас, была лишь первой ласточкой. На Коляду Черная Вода пойдет на Рубеж войной.
Егор судорожно сглотнул, кивая каждым её словам, словно клятву принимал. Затем он залез за пазуху своего обледенелого зипуна трясущимися окровавленными пальцами и достал оттуда что-то, завернутое в кусок старого льняного холста.
— Вот… — шепнул он, бережно разворачивая ткань. — Отец мой покойный в тайниках избы прятал, от деда досталось. Сказал, Алевтина перед смертью отдала на хранение, оберег на деревню оставила. Сказала: «Придет время, когда новая Хозяйка кровью умоется, тогда и отдадите».
На старом холсте лежал древний, потемневший от времени костяной челнок для ткачества и плетения сетей. Он был вырезан из мамонтовой кости, а по его бокам тянулась тончайшая вязь славянских обережных символов, в которые въелась вековая ведовская кровь. Стоило Татьяне протянуть руку, как челнок сам прыгнул в её ладонь, отозвавшись в венах знакомым, ласковым покалыванием — силой её собственного Рода.
— Костяной челнок Алевтины… — Тимоха всплеснул руками, подходя ближе и благоговейно всматриваясь в реликвию. — Им она самые крепкие наузы плела! Им судьбы связывала и дороги путала для нечисти! Татка, да с этой вещью мы Костяной Узел так завяжем, что сам Хозяин Топей глаза сломает,