Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер
Хищник побежал по серым лабиринтам. Морок сопротивлялся: стены домов внезапно сдвигались, перекрывая дорогу, под лапами асфальт проваливался, превращаясь в липкую, маслянистую Черную Воду, которая хватала его за шерсть, пытаясь утянуть на дно. Хозяин Топей подбрасывал ложные следы — Ярослав то и дело видел силуэты Татьяны, но стоило ему подбежать ближе, как девушка превращалась в гнилую ольховую корягу или осыпалась серым пеплом.
«Не верь глазам, волк. Верь крови», — приказал он сам себе.
Серый волк замер посреди бесконечного серого перекрестка, низко опустил голову к асфальту и закрыл глаза. Он перестал смотреть на картинки, которые подсовывало болото. Он вслушался в стук своего собственного сердца. Там, на самом дне его существа, пульсировал седьмой узел красного оберега. И сквозь этот узел, едва уловимой, тончайшей нитью, шло слабое, прерывистое эхо её жизни.
Волк резко развернулся и прыгнул прямо сквозь стену одного из серых зданий. Морок с треском лопнул.
Он очутился на самом дне темного, бездонного омута, где не было ни города, ни звуков. Вода здесь была густой, как деготь. В самом центре этого черного плена, опутанная по рукам и ногам склизкими болотными корнями, медленно тонула Татьяна. Её глаза были закрыты, лицо казалось фарфоровой маской, а золотые ведовские искры вокруг неё почти угасли.
Серый волк рванулся в эту маслянистую гниль. Болотный холод мгновенно сковал его лапы, яд Хозяина Топей обжег легкие, но хищник упорно пробивался вперед, презирая боль. Он доплыл до неё, протиснулся сквозь шевелящиеся плети корней и бережно, но крепко перехватил её зубами за ворот плаща. С силой рванув её на себя, он разорвал болотные путы.
Он прижал её к своему горячему, массивному волчьему боку прямо там, в глубине черной бездны, согревая своим дыханием и перекачивая остатки своей дикой, ярой жизни в её остывающее существо.
«Таня... Вернись ко мне. Ты — Хозяйка этой Горы. Ты — моя Хозяйка. Я не отдам тебя им», — со всей нежностью и дикой страстью, на которую была способна его волчья душа, взмолился он через их общую кровь.
И ведовской корень Татьяны, согретый этой безраздельной, чистой мужской верностью, встрепенулся. В глубине её угасающего разума родилась ослепительная золотая искра. Девушка медленно открыла глаза. Её левый глаз оставался карим, а правый — правый вспыхнул прозрачно-серым, чистым волчьим огнем Ярослава.
Золотое пламя Алевтины, усиленное любовью волка, взорвалось внутри черного омута колоссальным пожаром. Маслянистая бездна с яростным шипением испарилась, а серый морок города разлетелся в пыль.
Во времянке на Святой Горе Татьяна резко, судорожно вздохнула и широко распахнула глаза, садясь на лавке.
В ту же секунду иссиня-черные вены яда на её боку мгновенно выгорели, оставив лишь чистую, быстро затягивающуюся розовую кожу. Золотой ведовской свет мощной волной прошелся по горнице, выметая остатки болотной хмари. Тимоха от неожиданности радостно подпрыгнул, выронив ухват, а Бакс сыто, оглушительно замурчал, утыкаясь лбом в её ладонь.
Ярослав открыл глаза секундой позже. Он тяжело, рвано дышал, с его лба крупными каплями катился пот, а лицо было бледным от колоссального ментального истощения. Он обессиленно опустил голову на её колени.
Татьяна слабо, нежно улыбнулась. Она запустила пальцы в его растрепанные волосы, крепко прижимая своего волка к себе и баюкая его уставшего зверя. Они выстояли. Нож Алевтины в дубовой шкатулке на столе глухо, победно завибрировал, напоминая: Черная Вода отступила от их порога, но впереди, в час зимнего солнцеворота, их ждет решающий поход в самое сердце Дальних Топей. И теперь они были готовы встретить его как единое, нерушимое целое.
Глава 23. Искупление.
Каждый вдох давался Татьяне с трудом. Ведовской взрыв, выжегший болотную скверну, оставил после себя звенящую, серую пустоту. Огненный корень Рода, пробужденный любовью волка, затих на самом дне её естества, медленно впитывая силы, словно угли под толстым слоем золы. Девушка лежала на лавке, бледная, прозрачная, как мартовский лед. Её пальцы едва заметно подрагивали на тяжелом волчьем меху — Ярослав, обернувшись огромным серым зверем, лежал на полу у её ног, не смыкая прозрачных глаз. Он делился с ней каждым ударом своего мощного сердца, но даже этой дикой, первобытной силы едва хватало, чтобы вернуть румянец на её посиневшие губы.
Тимоха, бледный от изнурения, суетился у печи. Его старые, узловатые пальцы дрожали, когда он подливал в чугунок заговоренную воду. Старик не спал вторую ночь. Его кафтан пропитался запахом гари и полыни, а в глубине глаз застыл первородный, дремучий страх. Тимоха помнил, как умирала Алевтина, и этот оживший кошмар теперь душил его, сжимал горло сухими тисками. Каждые несколько минут он оборачивался к лавке, всматриваясь в слабое, едва заметное движение груди Татки, и шептал под нос древние, как сама тайга, обережные приговоры.
Бакс и вовсе исхудал. Домашний дух, всегда упитанный и самодовольный, сейчас казался лишь смутной тенью самого себя. Его шерсть, обычно лоснившаяся золотом, свалялась и потускнела. Он сидел на груди Татьяны, свернувшись маленьким, невесомым комочком, и его большие уши упрямо, но уже совсем слабо пульсировали теплым светом. Каждый раз, когда Таня вздрагивала во сне от отголосков болотного кошмара, Бакс тихонько, жалобно скулил и отдавал ей последние капли своей домашней, уютной магии, забирающей холод из её измученного тела.
А за бревенчатыми стенами времянки, пробивая морозный утренний воздух, раздавался странный, монотонный, шуршащий звук. Это был хруст наста под тяжестью человеческих тел и глухие, надрывные стоны.
Деревня искупала свой грех.
Егор Петров, Марья и еще семеро мужиков — те самые, что еще вчера шли на Святую Гору с вилами и факелами, выкрикивая проклятия в адрес «ведьмы и её ручного оборотня», — теперь ползли на коленях вокруг подножия горы. Лес вокруг них замер в зловещем оживании. Из-за заснеженных кедров на грешников смотрели сотни невидимых глаз: ведогони бесшумно скользили по ветвям, Повилика свивала ледяные стебли у самых лиц плачущих баб, а Леший глухо, предупреждающе ухал в чащобе, заставляя саму землю содрогаться. Люди оскорбили духов Рода. Они подняли руку на Хозяйку, которая едва не отдала жизнь за их детей. И теперь тайга требовала платы.
Их колени были стерты в