Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Но столетия утрат и долга выдолбили всё мягкое и нежное во мне, что должно было помешать стать тем королем, коим Сциллари обрекла меня быть. Теперь я смотрю на эту женщину, образы заполняют голову: золотые шпили, осыпающиеся в прах. Воздух в Турпори, смердящий телами. Мой брат, сломленный и истекающий кровью, опирающийся на мое плечо, пока мы пробирались по улицам, разнесенным в щепки людьми с помощью украденной магии.

Шелест крыльев вырывает меня из воспоминания. Не оборачиваюсь. Узнал бы эту ауру где угодно — холодную до онемения.

— Ты пропустил одну, — произносит Алексиос.

Не свожу глаз с женщины.

— Не знал, что ты так пристально следишь за мной.

— Кому-то приходится, — он встает рядом, складывая крылья. Радужки светятся в тусклом свете — того же цвета, что и кровь на моей одежде. — Особенно когда ты медлишь над простыми казнями, — его дыхание призрачно касается уха, когда он наклоняется ближе. — Маленькая принцесса поимела твои мозги и забралась слишком глубоко под кожу? В этом дело?

Моя рука взлетает вперед, смыкаясь на его запястье.

— Не надо.

— Или что? — его улыбка глумлива.

— Не надо, — повторяю очень тихо. — Никаких игр. Не сегодня.

Игривое выражение меркнет, сменяясь внезапным пониманием.

— Ты думаешь о Турпори.

Это не вопрос. Он понимает меня слишком хорошо, знает все шрамы, словно они — его собственные. В конце концов, он нашел меня посреди руин и предложил цель, когда всё, чего я хотел, — чтобы миры истекали кровью так же, как я.

Киваю.

— Запихай эти воспоминания обратно в шкатулку, — его голос почти мягок. — Запри их там.

Не могу не посмотреть на женщину. Какая-то странная тяжесть оседает в груди, пока крики эхом отдаются из запертой шкатулки воспоминаний.

— Никогда не думал попробовать милосердие? Для разнообразия?

Алексиос резко поворачивает голову ко мне, глаза пылают внутренним светом.

— Ты не можешь говорить это всерьез.

— Мысленный эксперимент.

— Не начинай со мной эту хрень. Один человек пропускает подношение? Ладно. Но затем еще один, и еще, и вскоре я захлебываюсь под давлением тысячи нарушенных клятв. Так что не стой тут и не читай мне проповеди о милосердии, когда не несешь то, что несу я.

В этот миг он не Вечный Астерии. Просто мужчина, сгибающийся под своей ношей — Покровом, запущенными подношениями и двумя мирами, взваленными на плечи.

— Если тебе ее так жаль, — он указывает на женщину, — давай, поставь Метку. Посмотрим, как долго продлится твое сострадание, когда каждая ее мысль будет вливаться в твой череп, а ее постоянное существование — давить на твое.

Я медлю. В его глазах лихорадочный блеск, который мне не нравится, — маниакальная энергия, вибрирующая под кожей. Он трещит по швам, и я не уверен, что хочу быть рядом и увидеть во что он превратится, когда окончательно потеряет контроль.

— Это не работает, — произношу, пробираясь сквозь минное поле его настроения. — Вбивать покорность — не решение. Вартенцы и так нас ненавидят, и однажды к нашему порогу придет еще одна война.

— Тогда дай мне альтернативу крови и подношениям, — он разводит руками. — Скажи, как еще удерживать миры в порядке и поддерживать Покров без жертв. Давай, просвети меня.

— Ты мог бы попробовать показываться раз в столетие. Собирать толпы, говорить с ними. Это не пошло бы против пункта Соглашений о вмешательстве в правление Девалиантов, если бы ты…

— Не могу, — произносит он сквозь зубы.

Слова ввергают меня в шок.

— В смысле «не могу»?

— Их голоса становятся чересчур громкими, — он постукивает по виску. — Не слышу их, когда они мертвы, потому и предпочитаю навещать трупы.

Я знал, что он может чувствовать Отмеченных и иногда слышать их мысли. Не осознавал, что близость обостряет связь до такой степени, что это физически мучительно для него. Но, с другой стороны, ни один Бог в истории не связывал себя таким количеством Меток, как Алексиос. Ни один Бог не удерживал целый барьер миров одной лишь собственной силой.

— Когда-то ты пришел ко мне, одержимый жаждой мести, — продолжает он со вздохом, — полный решимости заставить людей заплатить за то, что они сделали с нашим народом. Ты понимал, почему это был наш единственный путь. Так что, если хочешь пощады для нее, что готов отдать взамен?

Сглатываю всплеск горечи от того, как легко он орудует нашим общим прошлым, точно кинжалом, нацеленным в грудь.

— Ты никогда не торгуешься за человеческие жизни.

Он издает короткий, безрадостный смешок.

— Потому что я всё еще давлюсь последней сделкой, которую заключил с одной из них. Последствия раскалывают мой череп надвое. Будь благодарен, что делаю исключение для моего любимого Волка.

— Значит, таков мои выбор? Спасти ее или убить?

— Да, — говорит он просто. — Выбирай.

Он представляет всё таким… простым, словно не просит меня взломать грудную клетку, выковырнуть осколок души этой женщины и прибить его к моей.

— Моя мать учила меня, что это гнусно — ставить Метку кому-то, не связавшись с ним душой. Это священно. Только для Избранных³².

Для тех, кто заслужил право касаться твоих крыльев, разделять дыхание и знать душу. Связаться душой — значит подставить свою яремную вену чьим-то зубам и сказать: Вот, здесь я мягче всего. Здесь я сломаюсь. Не поставлю Метку никому, с кем не готов связаться душой.

— Что ж, твоя мать мертва, как и все, кто верил в какую-либо священность. Осталось лишь это. Вот — наш выбор, — он снова дергает подбородком в сторону женщины. — Решай. Убей ее быстро, или я растяну это надолго. Сам знаешь — сделаю.

Так что повинуюсь, потому что я его Волк — его оружие. А оружие не может выбирать, не по-настоящему. Оно просто режет.

Женщина стискивает мертвого возлюбленного крепче.

— Прошу, — шепчет она. — Прошу.

— Тс-с, — произношу я.

Ладонь смыкается на ее горле, пульс трепещет, словно пойманная птица. Резким, точным движением ломаю ей позвоночник и роняю наземь.

Алексиос смотрит на меня.

— Никогда больше не проси меня о милосердии, — он разворачивается, собираясь уйти, но затем останавливается. — И последнее. Тело принцессы — ты нашел его?

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Пока нет. Скорее всего, падальщики уже добрались. Но я найду ее для тебя.

Когда сам закончу с Девалиант.

— Уж постарайся.

Что-то опасное мелькает в выражении его лица — предостережение о том, что он сделает, если ее труп не будет найден. Гром прокатывается по небу, молния вспыхивает, окрашивая всё резким белым светом — разрушенные дома, разбросанные тела, кровь, чернеющую на земле. Настроение Алексиоса дает о себе знать. Его крылья шелестят, когда Бог