Души моей палач - Ульяна Соболева

— Хочешь, чтобы перестал?

— Нет. — Тянет меня за ворот рубашки. — Хочу, чтобы продолжал. Везде.

Везде.

Боги, да.

Расстёгиваю её ночную рубашку — пуговица за пуговицей, обнажая кожу сантиметр за сантиметром.

Когда ткань падает в стороны, замираю.

Она лежит передо мной — обнажённая, уязвимая, доверяющая. Бледная кожа в лунном свете, изгибы и тени.

Холст.

Идеальный холст для моих иероглифов.

Макаю кисть снова. Наклоняюсь над ней.

— Не двигайся, — шепчу.

— Постараюсь.

Касаюсь кистью ключицы — веду линию вниз, между грудями, к животу.

Она вздрагивает, выгибается.

— Сказал — не двигайся.

— Не могу... слишком...

— Терпи.

Продолжаю. Иероглиф за иероглифом покрывают её торс.

命 —мин— "судьба" над сердцем.

魂 —хунь— "душа" на рёбрах.

緣 —юань— "связь" на животе.

Кисть скользит ниже, к бедру.

— Цзюе... — голос дрожит.

— Тише. Почти готово.

Последний иероглиф — самый важный — пишу на внутренней стороне бедра.

屬 —шу— "принадлежать".

Ты принадлежишь мне.

А я — тебе.

Откладываю кисть, смотрю на своё творчество.

Её тело — карта из слов. Каждый иероглиф — признание. Каждая черта — обещание.

— Прекрасно, — шепчу.

— Не вижу, — жалуется она.

— Тогда почувствуй.

Целую каждый иероглиф. Медленно, преднамеренно, давая время почувствовать.

"Судьба" — поцелуй над сердцем.

"Душа" — поцелуй на рёбрах.

"Связь" — поцелуй на животе.

"Принадлежать" — поцелуй на бедре.

С каждым прикосновением губ она тает сильнее. Руки хватаются за простыни, спина выгибается, дыхание учащается.

— Пожалуйста, — молит она.

— Что "пожалуйста"?

— Хватит дразнить. Хочу... хочу тебя.

Музыка для ушей.

Поднимаюсь над ней, заглядываю в глаза.

— Посмотри на себя, — говорю. — Вся покрытая моими словами. Моими чувствами. Ты — живое стихотворение.

— Тогда прочитай его, — вызывает она. — Всё. От начала до конца.

Вызов принят.

И я читаю. Губами, руками, всем телом. Каждый иероглиф — строфа. Каждое прикосновение — строка.

Когда соединяемся, это не просто близость тел. Это слияние душ, написанное на коже чернилами страсти и любви.

Двигаемся медленно, смакуя каждое мгновение. Нет спешки. Только это — мы, слова на коже, и ночь, хранящая секреты.

Она шепчет моё имя как заклинание. Я отвечаю её именем как молитвой.

И когда оргазм накрывает, мы кричим одновременно — тихо, в губы друг друга, чтобы не разбудить дворец.

Лежим после, переплетённые, липкие.

Тушь размазалась — на её коже, на моей, на простынях. Иероглифы стали абстрактными пятнами.

— Испортили твоё искусство, — говорит она сонно.

— Ничего не испортили. — Целую макушку. — Просто превратили в другую форму.

— В какую?

— В воспоминание.

Она смеётся тихо.

— Философ.

— Только с тобой.

Пальцы скользят по её спине, находят чистое место между лопаток.

— Пропустил место, — отмечаю.

— Тогда напиши что-нибудь.

— Сейчас?

— Почему нет?

Тянусь за кистью — чудом упавшей на край кровати, а не на пол. Макаю в остатки туши.

— Не двигайся.

— Ага.

Веду кисть по её спине. Большой иероглиф — от шеи до поясницы.

永遠 —юн юань— "навсегда".

— Что написал? — спрашивает она.

— Обещание.

— Какое?

— Что это навсегда. Ты и я. Несмотря ни на что.

Она переворачивается, смотрит в глаза. В её взгляде слёзы — счастливые, но со страхом.

— Можешь ли обещать такое? В мире, где дядя хочет тебя убить, а двор — разлучить нас?

— Не знаю. — Честность режет, но лгать не могу. — Но попытаюсь. Обещаю попытаться.

— Этого достаточно. — Целует меня мягко. — Пока есть попытка, есть надежда.

Обнимаю её крепче, зная, что скоро рассвет. Скоро придётся уходить. Вернуться к маске холодного принца.

Но сейчас, в эту минуту, я просто мужчина с женщиной, которую люблю. Наши тела — холсты, исписанные признаниями. Наши души — стихи, сплетённые воедино.

— Яньхуа?

— Да?

— В следующий раз ты пишешь на мне.

— Обещаешь?

— Обещаю. Хочу носить твои слова на коже. Хочу, чтобы каждый раз, снимая рубашку, я видел доказательство того, что это реально.

— Тогда приходи завтра. — Улыбается сонно. — У меня много слов для твоей кожи.

— Приду.

Обещание, которое собираюсь сдержать.

Потому что эти ночи — единственное, что делает дни выносимыми.

Потому что она — единственная, кто делает жизнь стоящей.

Потому что люблю её.

Безнадёжно, безумно, навсегда.

За окном небо розовеет. Рассвет крадётся на цыпочках, предвестник разлуки.

— Нужно идти, — шепчу, не двигаясь.

— Знаю, — отвечает она, сжимая сильнее.

Ещё пять минут лежим, не желая отпускать. Потом, неохотно, поднимаюсь.

Одеваюсь. Чёрная тушь размазана по груди, рукам. Придётся смыть, прежде чем кто-то увидит.

Но не хочу смывать.

Хочу носить её слова как доспехи.

Она встаёт, накидывает рубашку. Провожает до двери.

— До сегодняшней ночи, — говорю.

— До сегодняшней ночи, — эхом отзывается она.

Последний поцелуй — долгий, отчаянный. Потом ухожу в предрассветную мглу, неся на коже слово "любовь" и в сердце — ту же самую эмоцию.

Опасно.

Безрассудно.

Но необходимо, как воздух.

Она стала моей зависимостью.

И я не хочу исцеляться.

Эпилог к главе:

Древний китайский поэт Ли Бай писал:"В вине — поэзия. В поэзии — истина. В истине — бессмертие."

Но он не упомянул самую важную истину: что величайшая поэзия не та, что написана на бумаге. Это та, что написана на коже любимого человека. Потому что бумага выцветает, истлевает, исчезает. А слова, начертанные на сердце через кожу, остаются навсегда.

Принц Лэн Цзюе открыл новый способ общения с возлюбленной. Не через речь, не через музыку. Через каллиграфию на живом холсте. Каждый иероглиф — акт любви. Каждое прикосновение кисти — молитва.

Но чернила не просто пишут.

Они оставляют следы.

И следы могут быть обнаружены.

Эпиграф:

笔尖触肤，非为书写，乃为触碰；墨迹成诗，非为言语，乃为永恒

Bǐ jiān chù fū, fēi wéi shū xiě, nǎi wéi chù pèng; mò jì chéng shī, fēi wéi yán yǔ, nǎi wéi yǒng héng

"Кисть касается кожи не для письма, а для прикосновения; чернила складываются в стих не для слов, а для вечности"

Китайская каллиграфия как форма любви:В древнем Китае существовала тайная традиция среди влюблённых — писать стихи на коже партнёра перед близостью. Это называлось "肤诗" (fū shī) — "кожные стихи". Считалось, что слова, написанные на коже, впитываются глубже, чем произнесённые вслух. Они проникают через поры