Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Тяжело сглатываю и поднимаю взгляд на Зефир.

— Это не то, что я просил.

У полубогини хватает дерзости выглядеть позабавленной. Словно она знает каждую грязную, порочную вещь, которую я только что вообразил.

— Нет, но, готова поставить свой лучший клинок, это то, чего ты хотел, — она откидывается назад и приподнимает бровь. — Что-нибудь еще?

Медленно выдыхаю через нос. Не намерен вступать в словесную перепалку с начальницей шпионов Алексиоса.

— Кое-кто посоветовал мне раздобыть ей сладостей. Хороший совет или нет?

— Сносный, — говорит она, пожимая плечами. Зефир оборачивается и роется в сундуке за верстаком, извлекая серебряную коробочку. — Берегла их для себя, но ладно уж, забирай, — она откидывает крышку, открывая ряды сластей, завернутых в пергамент. — Амброзийные гроздья. Жареные орехи и сушеные огнесливы, политые нектаром и обваленные в съедобном золоте. Пригодно для твоих целей?

— Идеально, — забираю коробочку и убираю в сверток с одеждой. — Спасибо, — поворачиваюсь, чтобы уйти, но медлю на пороге. — Это останется между нами.

Зефир ближе к Алексиосу, чем кто-либо в мирах. Доверяю ей свою жизнь и тайны, но и не притворяюсь, что понимаю сложности ее связи с королем, — то, как ее глаза следуют за ним, когда она думает, что никто не видит.

Губы Зефир сжимаются в тонкую линию.

— Не дай этому стать проблемой, и он ничего от меня не услышит.

Ох, Зефир. Это стало проблемой в тот миг, когда я не перерезал ей глотку.

Вода из купальни стекает по позвоночнику и капает с крыльев, пока сильно встряхиваю ими. Вытираюсь полотенцем, когда ее запах врезается в меня.

— Блядь, — бормочу, захлопывая глаза. Только не сейчас.

Этот аромат повсюду, он затуманивает мысли — жасмин и сирень, сладкое цветочное благоухание мыла из гостевой комнаты. Натягиваю штаны и рассовываю по карманам несколько угощений, поднимаясь по лестнице.

И вот она, проклятие моего существования, бродит по коридорам.

Моя рубашка. Это единственное, что на ней есть. Подол едва прикрывает бедра, один рукав соскальзывает, обнажая изгиб плеча. Столько кожи, умоляющей, чтобы ее трогали, кусали. Серебряные волосы — спутанный беспорядок вдоль спины, и я хочу схватить их. Накрутить пряди на кулак и дернуть, пока горло не откроется моим зубам.

Соберись.

Я исчезаю из виду, окутывая себя незримостью. Какая-то темная, порочная часть заводится от потребности выслеживать ее по этим коридорам и ждать подходящего момента, чтобы схватить, прижать и…

А дальше что? — глумится последний остаток рассудка. — Трахнуть или убить?

Девалиант застывает как вкопанная. Будто может почувствовать мой взгляд и ощутить все те жестокие, грязные вещи, которые я жажду с ней сделать.

Она оборачивается в мою сторону.

— Волк. Я знаю, что ты здесь.

Молчу, обходя ее кругом, позволяя магии скользнуть по изящной линии позвоночника, затем по изгибу талии и бедер. Ее пробирает дрожь.

Наклоняюсь ближе, по-прежнему оставаясь невидимым, дыхание касается ее уха.

— Тебе нравится, что я смотрю?

Она хмурится.

— Имей смелость делать это глядя мне в лицо или оставь в покое.

С усмешкой позволяю незримости рассеяться. Взгляд Девалиант проходится по мне, оценивая голый торс и черные брюки, низко сидящие на бедрах. Чуть расправляю крылья напоказ.

Ее глаза обвиняюще уставляются в мои.

Я лишь усмехаюсь в ответ.

— Ты далеко от гостевой. Заблудилась?

— Не спится.

Жду, когда из нее хлынут все эти беспорядочные человеческие чувства. Но она сохраняет лицо невозмутимым. Маска Девалиант прочно сидит на месте.

— Ты так и не сказал, какие части башни под запретом, — добавляет она. — Не хотелось бы забрести туда, где меня не ждут.

Меня не обмануть невинным видом. Эта девица вечно ищет, какие границы можно стереть. Любой повод не подчиниться. Это у нее в крови.

— Здесь нет запертых дверей, — говорю я. — Ни запретного крыла, ни цепей, гремящих на чердаке. Я тебе не тюремщик.

— Вот как, — прежде чем успеваю ее остановить, она тянется к ручке слева от себя. — Тогда почему бы мне не начать с…

Нет.

Впечатываю ладонь в дверь, удерживая ее закрытой. Она изумленно моргает, уставившись на меня.

— Поправочка, — произношу, заталкивая вглубь все воспоминания, грозящие хлынуть наружу. Лежать, блядь, смирно. — Видишь эту обсидиановую печать? — стучу по резному символу на дереве для выразительности. — Запомни ее. Выжги в своем мозгу. Считай единственной непреложной чертой во всем этом ебнутом устройстве мира. Если когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты открываешь эту дверь — всё, Девалиант. Твоя отсрочка казни закончится, и я заставлю тебя пожелать, что не умерла на той горе.

Она фыркает.

— Это напоминает старую сказку в Вартене о наивной невесте, которой вручают ключи от замка нового мужа. Он говорит, что она может исследовать всё, что угодно, кроме той единственной особенной комнаты. Никаких объяснений, только приказ. Хочешь угадать, что она нашла, когда наконец заглянула?

— Дай-ка подумать, — оттесняю ее к двери. — Гниющие трупы? Кости всех остальных глупых девчонок, не способных следовать простым инструкциям?

— Почти. Так что в этой комнате? Останки мертвых принцесс, которые наскучили тебе?

Воспоминания начинают толкаться о шкатулку, крики отдаются эхом из давности в сотни лет.

Лежать. Блядь. Смирно.

— У каждого есть комнаты, которые держат запертыми, — говорю, возвращая внимание к ней. — Место, куда убираем самые уродливые части себя. Бьюсь об заклад, даже у идеальной принцессы есть коридоры, которые она держит заколоченными и двери, за которые не хочет никого пускать, — прижимаю ладони к стене по обе стороны от ее головы, наклоняясь ближе. — Было бы по-настоящему весело вскрыть эти замки и выкопать все те штуки, которые ты, по-твоему, прячешь. Заманчиво? Или хочешь послать меня к черту?

Гнев загорается в ее глазах. Но под ним…

Страх.

Хорошо, — думаю я. — Ты должна меня бояться.

— Штука в том, Девалиант, — продолжаю я, — что мне не нужно прятать свою суть за закрытыми дверями. Ты точно знаешь, с каким больным ублюдком имеешь дело. Насилие меня заводит. У меня встает, когда калечу людей. Я убил больше смертных, чем ты съела горячих ужинов, и сделал бы это снова не моргнув глазом. И всё же вот ты здесь, расхаживаешь в одной моей рубашке, будто хочешь, чтобы нагнул тебя и показал, как трахаются чудовища.

Ее рот чуть приоткрывается, выдох порывом слетает с губ. Но она не уступает и не отступает.

— Альтернативой было разгуливать голой, — отрезает она с таким видом, будто я совсем уж непроходимо туп.

— По мне, это не звучит как проблема. Игрушки можно одевать или раздевать, в зависимости от настроения.