Души моей палач - Ульяна Соболева

Язык, понятный только им двоим.

Язык, который спасёт их в самые тёмные времена.

Потому что музыка, рождённая из слияния двух душ, — это самая сильная магия в мире.

Эпиграф:

琴瑟和鸣，非为音律，乃为心声；指尖交谈，非为技艺，乃为灵魂

Qín sè hé míng, fēi wéi yīn lǜ, nǎi wéi xīn shēng; zhǐ jiān jiāo tán, fēi wéi jì yì, nǎi wéi líng hún

"Когда цин и сэ звучат в гармонии, это не мелодия, а голос сердца; когда пальцы ведут разговор, это не мастерство, а слияние душ"

Китайская философия музыки и любви:В древнем Китае цин (семиструнный инструмент) считался инструментом благородных мужей, символом совершенства и самоконтроля. Сэ (двадцатипятиструнный) был его женским компаньоном. Когда играли вместе, это называлось "琴瑟和鸣" и символизировало идеальную гармонию в браке. Существовала легенда о Бо Я и Чжун Цзыци — двух друзьях-музыкантах, которые понимали друг друга так глубоко через музыку, что когда один умер, другой разбил свой цин, потому что больше некому было его понять. Это называется "知音" (zhī yīn) — "тот, кто знает твой звук", что означает родственную душу. В конфуцианской традиции музыка не просто развлечение — это способ "修身齐家治国平天下" (совершенствовать себя, упорядочивать семью, управлять государством, приносить мир в Поднебесную). Музыкальная гармония между супругами считалась основой стабильности всей империи.

父爱如山，可山能压碎；父命如天，可天能窒息

"Отцовская любовь подобна горе, но гора может раздавить; отцовский приказ подобен небу, но небо может задушить"

Тронный зал, утро десятого дня

Ли Яньхуа

Знала, что этот день придёт.

С того момента, как Цзюе публично защитил меня, как двор увидел его чувства — знала, что император не оставит это без последствий. Старый лис слишком долго правил, чтобы позволить сыну показывать слабость.

Но не думала, что будет так быстро.

И так жестоко.

Стою на коленях в центре тронного зала, окружённая придворными. Холодный мрамор режет колени сквозь тонкую ткань платья. Голова опущена — так положено человеку, обвинённому в преступлении против императорской семьи.

Колдовство.

Меня обвиняют в колдовстве.

Император сидит на троне — маленькая сгорбленная фигура, укутанная в парчовые одежды. Болезнь съедает его изнутри, превращая в тень человека, каким был когда-то. Но глаза... глаза всё ещё острые, безжалостные, полные яда.

Змеиные глаза.

По правую руку от него стоит дядя Лэн Сыкун. Лицо выражает озабоченность, но в янтарных глазах торжество. Он добился своего — натравил императора на меня.

По левую — Цзюе. Бледный, сжатый как пружина, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что костяшки белые. Смотрит на меня с такой мукой, что хочется подбежать, обнять, сказать, что всё будет хорошо.

Но не будет.

Ничего не будет хорошо.

— Ли Яньхуа, — голос императора слаб, но звучит как удар гонга в тишине зала. — Тебя обвиняют в использовании тёмной магии против члена императорской семьи. Что скажешь?

Поднимаю голову — осторожно, почтительно. Смотрю не на императора, а чуть в сторону. Прямой взгляд был бы дерзостью.

— Ваше величество, я не знаю тёмной магии. Я простая женщина...

— ПРОСТАЯ?! — Император кашляет, тело сотрясается. Слуга подбегает с платком — на нём кровь. — Простая женщина не может превратить мёртвого принца в живого!

Мёртвый принц.

Так он называет своего сына.

— Отец, — вмешивается Цзюе, делая шаг вперёд. — Прошу, позволь объяснить...

— МОЛЧАТЬ! — Рёв заставляет весь зал замереть. — Не просил твоего мнения, сын!

Слово "сын" звучит как оскорбление.

— Двадцать лет, — продолжает император, глядя на Цзюе, — ты был идеальным наследником. Жестоким, бесчувственным, сильным. Таким, каким должен быть правитель. А потом... — поворачивается ко мне, — появилась она.

— Она не виновата в моих изменениях, — говорит Цзюе твёрдо.

— НЕ ВИНОВАТА?! — Кашель снова. Больше крови. — За месяц ты превратился в жалкую пародию на принца! Защищаешь служанку перед двором! Угрожаешь убийством родственникам! Играешь музыку до рассвета вместо изучения государственных дел!

Он знает.

Боги, он знает о наших ночах в музыкальном павильоне.

У него глаза повсюду.

— Это называется быть человеком, — отвечает Цзюе спокойно. — Не пародией, а человеком.

— Человеком?! — Смеётся, но смех больше похож на хрип умирающего. — Правители не люди! Мы — боги среди смертных! Чувства — роскошь, которую не можем позволить!

— Тогда я не хочу быть правителем.

Тишина.

Абсолютная, оглушающая тишина.

Придворные замирают, боясь дышать. Дядя бледнеет, потом краснеет от едва сдерживаемого восторга.

Цзюе только что отказался от трона.

При свидетелях.

Из-за меня.

— Что... — император задыхается, — что ты сказал?

— Я сказал, — повторяет Цзюе, и голос звенит как меч, — что не хочу быть правителем. Не таким правителем, каким был ты. Не мёртвым внутри монстром, прячущимся за титулом.

— ДЕРЗКИЙ ЩЕНОК!

— Правду говорящий сын, — поправляет Цзюе. — Ты превратил мать в жертву придворных интриг. Позволил отравить её, потому что было неудобно защищать. Потом винил меня — ребёнка! — в её смерти.

— Она была слабой...

— Она была человеком! С чувствами, страхами, надеждами! И ты убил её своей холодностью раньше, чем яд успел подействовать!

Откровение.

Он говорит то, что держал внутри двадцать лет.

Император поднимается с трона — медленно, тело дрожит. Но ярость даёт силу.

— Ты... обвиняешь меня? В смерти твоей матери?

— Обвиняю. — Цзюе не отступает. — И в моей тоже. В смерти того ребёнка, которым был. Ты убил его, создав монстра.

— Я создал ПРАВИТЕЛЯ!

— Ты создал пустую оболочку! — Цзюе делает шаг вперёд, и в золотых глазах огонь. — Двадцать лет я был мёртв! Видел мир сквозь стекло, не чувствуя ничего! И ты называешь это силой?!

— Это и есть сила! Отсутствие слабости!

— Нет! — Рука указывает на меня. — Вот сила! Она даёт мне причину жить! Причину быть лучше! Не механическим правителем, а живым человеком, который может привести народ к процветанию!

— Она околдовала тебя!

— Она спасла меня!

Крик эхом разносится по залу. Цзюе дрожит весь, но не от страха — от интенсивности эмоций.

— Двадцать лет я был проклят, — говорит он тише, но каждое слово режет. — Не ею. Тобой. Твоим ядом, который назвал воспитанием. Твоей философией, превратившей сына в оружие. А она... она вернула меня к жизни. И если это колдовство, то пусть буду околдован до конца дней!

Император смотрит на сына долго. На лице сменяются эмоции — ярость,