Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Да, — опускаю голову, чтобы вдохнуть ее аромат. Она пахнет морозом, хвоей, и моей магией. — Она просила передать, что любит тебя.

Девушка расслабляется на дрожащем выдохе. Будто всё это время ожидала удара, и теперь, зная, что он не последует, может наконец позволить себе немного осыпаться. Она прячет лицо в ложбинке моей шеи и дышит. Меня пронзает дрожь удивления, когда горячие слезы брызгают на кожу.

Давно позабытый голос совести, — тот, что слишком напоминает голос матери, — произносит: Перестань вести себя так, будто тебя воспитали волки, и утешь ее.

Медленно и неуверенно провожу ладонью вдоль ее позвоночника. Девалиант не отшатывается. Ощущается как победа.

— Ты будешь… — она сглатывает. — Будешь передавать письма для Тео? Если я напишу их?

Моя рука замирает на ее спине. Просьба повисает в воздухе меж нами.

Скажи нет. Скажи, что она ничего не получит. Скажи, что ей повезло от того, что позволяешь ей дышать.

Но ее слезы всё еще на моей коже, Девалиант мягка и доверчива в моих руках, и я, по всей видимости, слаб, когда дело касается ее.

— Подумаю об этом, — бормочу, ненавидя себя.

Тишина меж нами растягивается. Треск ветвей разносится по саду, пока ветерок шелестит в деревьях. Снег падает сильнее.

— Можно рассказать тебе секрет? — шепчет она.

Возобновляю поглаживания по ее спине.

— Расскажи их все.

— Нет. Только один, — она произносит это твердо, — напоминание, что я имею право ровно на то, что она пожелает дать, и ни каплей больше. — Быть выдернутой обратно из Пустоты больно. Худшая агония, какую можно вообразить, — жестче, чем клинок. Мир кажется нереальным после, потому что часть тебя всё еще заперта в том «ничто» между последним вздохом и первым. Каждый раз, когда умираешь, теряешь всё больше осколков себя. И это сводит с ума каждый Якорь.

Внезапный укол пронзает меня под ребрами — ужасное сдавливающее чувство. Готовлюсь к следующим словам.

— Позволь мне посылать письма Тео, — произносит она, и это ближе всего к мольбе, что я когда-либо от нее слышал. — Чтобы она держала что-то настоящее, прежде чем потеряет меня навсегда.

Блядь. Эта девушка и ее чертовы чувства.

Я давно не был обременен сентиментами. Почти забыл их форму — этот резкий выворот эмоций, оставляющий полую боль. Несколькими словами она скрутила меня, и рациональная часть орет, что мне должно быть плевать. Она просто человек, которого я использую. Ее сестра назвала меня почтовым голубем.

— Ладно, — слышу собственные слова. — Если напишешь, доставлю твои письма.

Ох, ты, тупой мудак.

— Спасибо тебе.

Два маленьких слова, которые не должны ощущаться такими значительными. Так почему же? Почему? Она всего лишь развлечение. Мне станет скучно — всегда становится. Но чует мое сердце: когда вытравлю ее из своей системы, она унесет с собой кусок меня.

Издаю горький смешок.

— Что смешного? — спрашивает она.

— Ты могла бы держать целые миры на своей ладони, верно? — приподнимаю ее подбородок, глядя в фиалковые глаза. — Такая девушка, как ты, берет то, что хочет. Сколько бы тебя удовлетворило?

Она замирает, пульс подскакивает.

— Всё, — шепчет она.

— Всё, да? Включая меня? — скольжу ладонями вниз по ее бедрам. — Всего меня?

Я раскрыл чересчур много. Дал оружие, выкованное в форме моего желания, и вложил его прямиком в мстительные маленькие руки.

Что-то сжимается в ее чертах — эмоция, для которой у меня нет названия. Которую даже не с чем сравнить. А затем — приоткрывшаяся дверь словно захлопывается.

— Хватит.

— Что? — спрашиваю, непонимающе моргнув.

Она соскальзывает с моих колен, создавая расстояние между нами.

— Мы не будем в это играть. Не говори со мной и не трогай, будто тебе не всё равно, чего я хочу, — произносит она спокойно, почти холодно. — Просто будь честен в том, что между нами происходит.

Соберись, придурок.

Мое лицо застывает, превращаясь в маску холодной отстраненности — практика целой жизни в жестокости и дистанции. Она дала мне идеальную возможность восстановить границы и вырезать из себя все пробивающиеся сентименты. Прижечь, как зараженную рану.

— Значит, хочешь честно? — спрашиваю ее мягко. — Если ты думаешь, что можешь пролезть сквозь мои щиты в какое-то мягкое, слабое место, — этому не бывать. Я нежен с тобой сейчас, потому что это меня забавляет, но не принимай забаву за привязанность. Не думай ни на секунду, что меня волнует, выживешь ты или умрешь.

В ее взгляде отражается жуткое, страшное понимание.

— Спасибо, что напомнил, что ты ничем не отличаешься от Алексиоса. Просто еще один Вечный, использующий и выжимающий меня досуха, прежде чем прикончить.

Она исчезает в башне и захлопывает дверь.

Снег всё падает — безмолвный и неумолимый, — и я думаю о недолговечности. О вещах, что тают с рассветом.

О жизни, что была у меня до того, как ее семья отняла у меня всё.

Недели проходят как размытое пятно. Просыпаюсь разбитой, тело ноет, тренируюсь с Амарой, пока зрение не плывет, Волк исцеляет меня — а затем делаю всё тоже самое снова.

Разбить. Пересобрать. Повторить.

Когда тебя растили для алтаря, ярость живет под кожей, не имея выхода. Не во что вонзить зубы. Не во что упереться. Тело — всего лишь сосуд, а тело Якоря всегда ломается. Теперь узнаю, что мое тело может быть оружием.

Никогда не ощущала, как оно крепнет, никогда не испытывала этого напора — выпустить весь гнев наружу и проломиться сквозь пределы, о существовании которых не подозревала. И я ищу это — контроль, бешенство, порезы и синяки. Ладони покрываются мозолями от рукоятей и черенков. Там, где прежде была мягкость, теперь появились мышцы.

А Волк наблюдает за мной. Есть что-то в том, чтобы быть единственным фокусом внимания божества, что заставляет кровь бежать быстрее и горячее, — даже когда ты его презираешь.

Особенно когда презираешь.

Я не говорила с ним с той ночи в снегу и смакую каждую секунду его досады. Каждую проигнорированную попытку завести разговор. Каждый раз, когда прохожу мимо, точно он — мебель. Точно он — ничто.

Встречи в коридорах — мои любимые. То, как сжимается его челюсть и крылья слегка распахиваются, инстинктивно пытаясь преградить мне путь. Проскальзываю мимо, не удостаивая его вниманием. Волк привык, что люди ползают перед ним на брюхе, а я хочу, чтобы он попробовал на вкус, каково это — желать того, чего не можешь получить. Прямо сейчас его уязвленная гордость — то, что сохраняет мне жизнь.

Он захочет завоевать меня, прежде чем убить.

— Вставай, — крылья Амары заслоняют солнце, пока