Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Я могла бы притвориться мертвой, — бормочу, отталкиваясь от земли. — Если натренируюсь как следует.

Она фыркает.

— Восхитительно. Первое правило?

— Держать вес на подушечках стоп. Двигаться плавно. Быть готовой сорваться с места.

— Тогда какого черта ты стоишь, будто позируешь для портрета?

Она бросается в атаку, но на этот раз я готова. Мой клинок встречает ее орудие с ударом, от которого лязгают зубы.

— Уже лучше, — она отступает, и в выражении лица мелькает что-то почти горделивое. — Но ты всё еще чересчур много думаешь. Настоящий бой — течет в крови. Либо ты чувствуешь его, либо умираешь. Божество сильнее, быстрее и питается самой магией.

— Мне нужно продержаться всего три дня в Вартене, — говорю я. — Пробиться сквозь стражу, выпотрошить дядю и, может быть, ранить Волка в качестве мелкой мести, пока он не прикончил меня. Не собираюсь одолеть каждого демиса в Сциллари.

— Я не привыкла делать что-то вполсилы, — никогда не знаешь, что может случиться. Ты проживешь дольше, если удержишь его интерес, верно? А ничто не занимает настолько безумное божество больше, чем вызов. Так что, если уж собираешься драться, сделай это достойным зрелищем. Хватит обдумывать каждый свой шаг.

Вытираю кровь с разбитой губы.

— А как же все те разговоры о правильной стойке?

Она закатывает глаза.

— Стойка — всего лишь основа, и ты это уже знаешь. Теперь учишься жульничать. Это будет держать Волка в тонусе. Боги — наглые ублюдки, ожидающие, что люди будут съеживаться от страха и молить. Пользуйся этим.

— Что, если они ожидают сопротивления? — спрашиваю я.

— Тогда дай им покорность, пока не окажешься достаточно близко, чтобы вогнать сталь меж ребер.

Волк всегда приходит ночью.

Я сижу на кровати в одной сорочке, считая свежие синяки и ссадины, рассыпанные по коже, когда он появляется в дверном проеме. Без стука. Бог не спрашивает дозволения.

Он бросает сложенное письмо на матрас рядом со мной.

— От твоей сестры.

Одаряю его самым скупым кивком — единственное признание, которое он получал от меня на протяжении трех недель. Я пишу Тео, он доставляет письма, она отвечает, и он приносит их, когда приходит исцелять. Вот и всё. Большего Волк не получает от меня.

Он устраивается у подушек рядом со мной.

— Иди сюда.

Без возражений позволяю ему усадить меня на колени. Танец, который мы отточили до совершенства. Его ладони находят мою кожу под сорочкой, знакомое тепло погружается внутрь, успокаивая повреждения.

— Роль безмолвной принцессы ниже твоего достоинства, — он произносит эти слова довольно часто, будто они выведут меня из себя и заставят заговорить. Большой палец обводит изгиб плеча. — Меня это начинает бесить. Сколько еще мы будем играть в эту игру? Прошел почти месяц, Девалиант.

Смотрю в стену, стиснув челюсти. Его сила пульсирует сквозь меня, сжимаю зубы, чтобы не застонать. Ублюдок изучает мои подсказки. Он точно знает, как провести и протащить свою магию по каждой части моего тела в ласке тепла и света, призванной заставить жаждать того, чего не следует. Будто каждое нервное окончание пробуждают поцелуем.

Я считаю трещины в потолке. Одна. Две. Три.

— Посмотри на меня.

Четыре. Пять.

— Посмотри на меня, — его голос теперь звучит опасно. Жадно. Хватка на моей талии крепнет. — Скажи, что ненавидишь. Скажи, что хочешь моей смерти.

Перевожу взгляд на розы, ползущие по стенам спальни. Они расползаются уже которую неделю — будто его магия не может не сочиться в каждый угол этого пространства, делая… своим. Делая пространство нашим.

— Ты пытаешься меня утомить? — рычит он. — Поверь, тебе не понравится то, что последует.

Я наконец встречаюсь с ним взглядом.

Тогда прикончи меня, — читается в моих глазах. — Давай.

На его челюсти дергается мускул.

— Я понял. Провоцируешь, да? — рот изгибается в жестокой усмешке. — Дразнишь божество, чтобы оно выбросило свою новую игрушку?

Игрушку. Должно быть, что-то темное проявляется в выражении моего лица, потому что его вспыхивает торжеством.

Попалась, — говорит этот взгляд.

— Вот так, — бормочет он, проходясь касанием по моим ребрам. — Я тут подумал. Игрушки ведь не разговаривают, правда? Они просто… — его ладонь задевает нижнюю часть моей груди. — Просто сидят смирно и позволяют играть с собой. Принимают то, что им дают.

Его пальцы скользят выше, задевая сосок сквозь ткань. Перехватываю запястье, вонзая полумесяцы ногтей в кожу.

— Проблемы? — его бровь выгибается. Когда не отвечаю, вторая рука обхватывает мое горло. — Я спросил, есть ли проблемы с тем, что мои руки на тебе, игрушка?

Когда не даю ему ничего, кроме злобного взгляда, Волк вталкивает в меня еще один импульс силы. Жестче. Приливную волну ощущений, что посылает вспышку жара и ослепительное удовольствие меж бедер, — рассчитанную, чтобы заставить подчиниться. Закусываю губу, чтобы подавить хныканье.

— Может, поставить тебе Метку, — его дыхание щекочет призрачным касанием мое ухо. — Мог бы заставлять тебя делать всё, что захочу. Мог бы поставить на колени, заставить ползать у моих ног и благодарить за эту привилегию.

Всё. С меня хватит.

Толкаю его на спину, впечатывая ладони в матрас по обе стороны от головы и произношу свои первые слова за много недель.

— Если тебе нужен кто-то, на ком можно выместить злость, в Вартене тысячи Неотмеченных людей, которых ты можешь терзать, не нарушая Соглашений. У некоторых наверняка есть предки, сражавшиеся в Сциллари во время войны. Ты говорил, давние счеты с Девалиантами, — так что именно моя семья сделала, чтобы ты нас ненавидишь? Почему сосредоточился на мне?

Его радужки вспыхивают внутренним пламенем, ладони сжимаются, будто Волк борется за контроль, удерживая себя от того, чтобы не убить меня.

Но он не двигается. Не произносит ни слова.

— Ясно, — тихо говорю я. — Тебе нужен мой голос, только когда знаешь, что услышишь то, что хочешь. Когда он не задает неудобных вопросов, — слезаю с его колен, создавая пространство между нами, даже когда кожа гудит от воспоминаний о его прикосновениях. — Если ты когда-нибудь снова пригрозишь мне Меткой, выйду за эту дверь и позволю Амаре самой выпотрошить меня. А теперь убирайся.

Три дня спустя мне снова надирают зад.

— Кто научил тебя так драться? — спрашиваю Амару.

Долгое мгновение она молчит. Затем отвечает.

— Мой брат. Без его уроков я была бы мертва уже дюжину раз.

— Во время войны? Тогда ты и повредила крыло?

— Нет, — слово резкое, окончательное. Как захлопнувшаяся дверь.

Прежде чем успеваю извиниться, Амара стремительно бросается на меня. Блокирую, удар