Соответствие - Ариэль Салливан
Лежа в постели в полном одиночестве, я то и дело вспоминала ту картину с обнимающейся на прощание парой. Мне казалось, я начинаю понимать всю глубину их отчаяния. Это пугало до дрожи, но, как и со всеми своими страхами, я поступала привычным образом, просто игнорировала их. Бежала от них. Нам следовало бы все обсудить, но мы молчали. Вместо этого мы рассматривали шедевры искусства с таким видом, будто в нашем распоряжении была целая вечность. Я смотрела на Хэла так, словно он был моим личным, персональным закатом. Позволяла ему заворожить себя, отвлечь, и ценила его каждую секунду еще сильнее именно потому, что этот миг был мимолетным. Я просто не могла отвести глаз.
Но, как и любой закат, этот тоже должен был угаснуть.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Следующим утром, в день званого ужина, я обнаружила Хэла в своем кресле. Он закинул ноги на мой стол и созерцал потолок.
— Привет. — Я улыбнулась и отсканировала запястье.
— Привет, — отозвался Хэл, демонстрируя ямочку на щеке. Он пересек комнату, направляясь к мусорной корзине, и его рука мимоходом коснулась моей. От этого мимолетного касания все мое тело словно ожило. Я села в кресло и вошла в систему. Едва загрузилось первое произведение искусства, я повернулась к Хэлу. Он прихрамывал. Едва заметно, но это угадывалось при каждом шаге на правую ногу.
— Ты в порядке?
Хэл перевернул мусорное ведро вверх дном и со стоном сел.
— Устал, но теперь все хорошо.
Я нахмурилась.
— Ты не выглядишь хорошо.
— Тяжелая смена. Физический труд рано или поздно дает о себе знать, — беспечно бросил Хэл. — Что думаешь об этой работе?
На картине была изображена беременная женщина в длинном платье, украшенном золотыми кругами и яркими геометрическими узорами. Ее грудь была обнажена, а взгляд устремлен на округлый живот. За ее головой темнел человеческий череп. У подола платья три женщины, словно в трауре, склонили головы. Я мазнула глазами по названию: «Надежда II» Густава Климта. Внутри все оборвалось. Женщины казались полными раскаяния, будто череп предсказывал будущее ребенка.

— Мне не нравится, — призналась я, желая отвернуться. Я возненавидела эту картину за то, что она искаженно показывала то, что могло ожидать любого моего ребенка. Что они проживут мою жизнь, скрываемые от всех, презираемые за то, что не в силах контролировать. За то, чем наградила их я. Это определит траекторию их жизни… или смерти.
— Почему?
— Потому что тех, у кого рождается потомство, ждут лишь печаль и горе, — ответила я, заерзав на стуле.
— Печальные вещи тоже могут быть красивыми, лунный свет.
— Я не согласна. — Я отвела взгляд от картины и посмотрела на экран. — Странно. Ее перенаправляют. Обычно они избавляются от полотен, на которых изображены люди.
— Возможно, они не хотят терять мысль о том, что рождение ребенка — это трагедия.
Я больше не могла смотреть на эту картину. Один клик, и она исчезла. Я глубоко выдохнула.
Следующее полотно завораживало своим призрачным, почти неземным сиянием. Над спящим городом простиралось ночное небо, где в вихре кружились звезды, сияла луна, и длинные мазки кисти превращали свет в движение. Высокий темный кипарис тянулся к небу, словно стремился коснуться этого водоворота. Это было потрясающе и совсем не походило ни на одно ночное небо, которое мне доводилось видеть.
«Звездная ночь» Винсента ван Гога. Я застыла, осознав, что ее написал тот же художник, который создал «На пороге вечности» — картину с отчаявшимся человеком, закрывшим лицо руками.

Я прикусила губу, потерявшись в контрасте теней и света.
— Что думаешь? — спросил Хэл. Я повернулась и обнаружила, что он пристально смотрит на меня.
— Человек, который запечатлел такую боль, одновременно создал и такую красоту. Мне хочется спросить у художника, что было вначале.
— И как думаешь ты? — спросил Хэл, подаваясь ко мне.
— Сначала красота. После такой боли уже невозможно вернуться назад.
Хэл тихо рассмеялся, и этот звук оставил после себя мурашки на коже. Но в его глазах затаилась грусть.
— Боль делает все еще прекраснее. После нее ты смотришь на все иначе. Не сразу. На это требуется время, но знание самой темной бездны… — Хэл запнулся. — Оно позволяет тебе прочувствовать самые высокие пики.
— Не думаю, что мне захочется увидеть пики, если ради этого придется познать бездну, — призналась я.
Хэл покачал головой.
— Захочется, лунный свет. Обещаю тебе, захочется. Просто они лишили тебя выбора.
Коммуникатор несколько раз звякнул. Я повернулась и выудила его из сумки.
— Какие новости из верхнего мира? — поинтересовался Хэл.
Я бегло прочитала два сообщения, первое из которых было от Коллина:
Твой рабочий график обновлен. С нетерпением жду встречи сегодня вечером. Платье я выбрал лично. Коллин.
Второе сообщение было официальным уведомлением, меняющим мою рабочую неделю с ежедневной на формат «пять на два». Начиная с завтра, у меня будет два выходных дня.
— Мое расписание официально изменили. Следующие два дня я не работаю, — сообщила я ему.
— Значит, дела продвигаются, — сухо прокомментировал Хэл. — Даже несмотря на статью в прессе.
Это был первый раз, когда он вспомнил о прессе за последние дни.
Прежде чем я успела ответить, Хэл потер челюсть и поднялся.
— Что ж, тогда увидимся через два дня.
— Не делай так, — взмолилась я, тоже вставая.
— Чего не делать? — Хэл скрестил руки на груди.
— Не уходи из-за того, на что я никак не могу повлиять, — выпалила я в сердцах.
— Я и не ухожу.
Я подалась вперед и перехватила его за руку.
— Уходишь. Ты пытаешься сбежать.
— Было бы проще, если бы я ушел, — признался Хэл, глядя через мое плечо на картину. — Однажды у тебя хватит духу спросить, и не думаю, что я отвечу «нет». — Его взгляд скользнул по моим губам, прежде чем он отстранился.
Я запрокинула голову, вглядываясь в его искрящиеся глаза.
— О чем ты говоришь, Хэл?
— Я искал… — Хэл покачал головой. — Все не должно было обернуться вот так.
— Что ты искал?
— Не это, — признался он.
— А ты думаешь, я искала этого? — воскликнула я, яростно жестикулируя между нами. — Я была счастлива здесь, внизу, жила своей